Она что-то знала - Москвина Татьяна Владимировна - Страница 55

– А что же вы делаете?

– Понемножку расселяем. В прошлом году два дома построили, для многодетных, с дохода от консервов, уже полегче. С области выбили деньги ещё на три дома по восемь квартир. Я выбила. Расселять надо эту гниль. Оттуда чёртом тянет. Чёртом, говорю, воняет на весь Горбатов. В прошлом году один членистоногий жену забил насмерть. Даже трое или четверо наркош завелось, представляете!

– Откуда берут?

– В области места есть. Сажают кусты по-тихому, в лесах. Не докопаешься, да ещё с нашей милицией. Я говорю: Игорь, проследи, куда они ползают-то. А ему то порося резать, то лодку чинить.

Хотя мужик on неплохой. Петь любит басом, «ревела буря, дождь шумел…». Поёт и плачет: говорит, так русских жалко! Летели-летели – и оборвались!

Встретили матушку попадью, Татьяну Егоровну, строгую худую женщину, выходившую из клуба. – матушка интересовалась расписанием кино на субботу-воскресенье и со сдержанной радостью подтвердила, что они с отцом Николаем, конечно, придут через два часа к Алёне.

– На театроведческом у нас училась, представляете? Три курса, – сказала Алёна. – А теперь четверо детей. У отца Николая не забалуешь. Он верует, как в старину, что Господь лично направляет каждый его шаг. Каждый день. Ежели что случилось – – думай, за что и почему. Мальчишек за вихры оттаскать – это ему очень просто. Пётр Степанович жаловаться ко мне приходил.

– Зачем за вихры?

– Сад у него хорош больно. Они около церкви с Татьяной сад развели, так ни у кого ни яблок, НИ вишен подобных нег. Чудо! Мальчишки и подворовывают, а Николай их ловит и лупит: сад, говорит, Господний. Господь за одно яблоко, помните, что с людьми сделал? Да не с такими, как вы. а с первыми, в которых Сам Свое дыхание вдохнул.

– Логично…

– Логично, а непорядок, Я ему говорю: батюшка, не годится священнослужителю руки-то распускать, Вы словом должны воспитывать. Хмурится только. Зимой ногу подвернул и стал рассуждать: за что Господь иаказует. Я ему говорю: глаз болит – не на то смотришь, ухо свербит – не то слушаешь, руку сломал – не то делаешь, а ногу подвернул – значит, не туда ходишь. Подстроилась под его логику. По-моему, так никаких наказаний-указаний Господних в наших болезнях нет. Но тут я похитрила немножко. Ты мальчишек драл осенью, а вот зимой тебе наказание вышло. Почему, говорит, так поздно? А я отвечаю: э, а суду Божьему, что, дело твоё рассмотреть не надо? И то быстрее получилось, чем по суду земному..

– А вы веруете?

– Я врач. Материалист. Абстракции не для меня. А что в людях кое-что имеется кроме – тела и что само собой оно завестись не могло – так это ясно и без моего умишка. Сами собой только черви да вши заводятся. А так верую, конечно, по-простому, без рассуждений. Вера быт оформляет и людям какую-то общинную жилку даёт. Что ж сидеть-то всё по клетям, за заборами! Это пусть богачи сидят. А мы на миру живём! Как это вы хорошо, внимательно слушаете. Это у вас просто талант…

По Народной улице спустились к Мураше, к небольшой площади у моста, где стояли несколько примитивных, добротно сколоченных скамеек.

– Здесь автобусы идут на Тамбов, на Ржаксу. Но сейчас уже всё, пятница, вечер. Никого не будет, – объяснила Алёна. – А там, за Мурашей, наши поля.

– Сторожа-то есть?

– А как же. В очередь мужики сторожат, за приплату. И ружья имеются. Да у нас и крыша есть!

– Крыша? Здесь – крыша?

– А вот присядем, я вам расскажу. Мы когда кредит взяли на завод да начали дело налаживать, так стали волноваться: мы ж газеты читаем, телевизор смотрим. Понимаем, что в стране происходит. Касимов говорит: без крыши нас раздавят. Такой данью обложат, что нам без крыши крышка. А где мы её возьмем? Мы ж как младенцы в джунглях. Спросить не у кого, наших тамбовских знать надо: нипочём не скажут ничего. Будут мычать только. Ну, выяснили, кто в Тамбове главный. Оказалось, зовут Миша Светлый и гуляет он в ресторане «Орлёнок». Вздохнули мы и поехали.

– К Мише?

– К Мише. Меня в русский костюм обрядили, с шитой рубашкой, взяли отца Николая, Касимов поехал, Огурчик мой и Октябрь. На блюде всю продукцию нашу разложили, фрукты-овощи для красы и огурчики, огурчики наши в плошках деревянных – ну картина Кустодиева. Пришли в «Орлёнок», днём пришли, пошептались с администрацией, пустили нас. Сидим в углу, два часа, три. Тут заваливается наш красавец с гоп-компанией. Пошёл музон-шансон, закрякала певица Динара, мы выжидаем. Потом решились – встали. Отец Николай, конечно, за столом остался. Меня вперёд с блюдом. Мишу Светлым-то прозвали не потому, что он дитя света, он убийца и шкуродёр, а потому, что весь белёсый и светлые пиджаки любит, шёлковые. Подходит наша группа ряженых. У Миши пасть отвалилась, а мы начинаем речь, как Баяны какие-то вещие – так и так, наслышаны о вас, просим помощи и милости к освобождённому народу, который желает своим трудом и так далее. Указываем на отца Николая вдали. Вот, говорим, всё по благословению и с разрешения. Дичь немилосердная, Октябрь сочинял. А вот проскочило! Что-то Октябрь правильное знает про свою нацию. Просим отведать и не прогневаться. Я только улыбаюсь, они ж не любят, когда бабы высовываются. Ну, Мишу нашего аж на слезу пробило! Схряпал наш огурчик – а он у нас, как откусываешь, издает такой звук особенный, мы называем «хряп». Обнял нас, перецеловал. Сам, говорит, приеду, и приехал, слушайте. Осмотрел всё, мы принимали на высшем уровне. Обложил нас данью – семь бочек огурчиков в год. И всё, и всё! Если что, говорит, ко мне лично. До чего ж они, суки, театр любят, постановочку! Они ж сами как из американского кино, все поддельные, правда, с местным колоритом. Но стоит Миша Светлый крепко, у нас вообще в Тамбовщине все процессы протекают в оттяжечку, так что конца ему пока не видно. Зато у нас крыша теперь прочнее железа. Вечерело. Мураша текла не быстро и не медленно. Правильно текла. Приветливо, без истерики, мычали коровы, возвращаясь домой. Жизнь не кипела в яростных страстях, но и не валялась в летаргическом сне. Осуществлялась понемножку.. Анна чувствовала, что ей с Алёной интересно и спокойно. «Четвёртая лилия» казалась сильнее и прочнее своих подруг. «Нет, этой ничего не грозит, – думала Анна. – Она богатырша!»

– Вы, наверное, сами тогда на себя удивлялись – как это вас занесло, куда? Вы ли это?

– И не говорите. Сказка Пушкина! Я, питерская врачиха, театралка, стою с подносом перед Мишей Светлым, чтоб спасти родной консервный завод! Это кому рассказать!

– А вы подругам рассказывали?

– Конечно, они ужасно смеялись. Не все, правда…

– Марина больше всех. Роза улыбалась снисходительно. А Лиля сердилась.

– Как вы здорово изучили наши характеры! Всё так и было. Конечно, Лилька не могла одобрить, что я перед бандитами унижалась. А Роза вообще никакой России никогда в глаза не видела. Маринка – та всё кричала: запиши, я тебя умоляю! Запиши всю эту провинциальную петрушку! Это будут новые губернские очерки!

– А Щедрин здесь жил?

– Нет, Щедрин в Рязани и Твери был вице-губернатором. Рязань и Тверь оспаривают честь быть прототипом города Глупова. У нас Державин жил, потом Андрей Платонов. «Город Градов» Платонова – это с Тамбова писано. Ядовитая вещь. Я это не потому знаю, что я такая образованная, а из-за Октября, он нас просвещает без продыху. У него и кружок краеведческий есть, и он ребят по области возит, с экскурсиями. У нас автобус имеется школьный, купили пару лет назад.

– Я прямо-таки уже умираю от желания повидать вашего Октября. Титаническая из ваших рассказов получается фигура.

– Это без спора. У него, у Октября, мама местная, а папа пришлый был, из Мурманской области, где-то на югах, в отпуске познакомились. И вот есть у него в характере северок такой непростой. Что задумает – обязательно сделает, но с подвывертом. И мышление очень бойкое, шустрая голова. Да вы всё сами увидите, пойдёмте домой. Там уж небось дым коромыслом.

29ы

Шли два приятеля вечернею порой

И дельный разговор вели между собой.