На пароме - Можаев Борис Андреевич - Страница 2

С другого берега реки закричал мужской голос:

– Паро-о-о-ом!

Старик поглядел туда и сказал:

– Кажись, не наши.

На том берегу стояли мужчина и женщина, одетые легко, но с плащами на руках.

– Бреховские учителя, – сказал пастух. – Утром говорили, будто в Тиханово учителей собирают. Роно задачу им задает на новый текущий год.

– Паро-о-о-ом! – закричали с того берега уже в два голоса.

– Обождут, – сказал старик. – Может, кто подъедет. Тогда уж заодно и этих перевезу. Ну, ладно. Значит, пропал мешочек с золотом. А те три золотых у него все ж таки остались. Он на них лесу купил на сруб. Призвали плотников, стали рубить они. Старый плотник ударил топором – и щепка полетела кверху. «Ну, Корнеич, – говорит плотник, – хочешь обижайся, хочешь нет, но я тебе не советую жить в этом доме. Продай лес». – «Почему?» – «А потому что не впрок пойдет тебе этот дом». Не послушал Филипп Корнеевич. Срубили дом, поселились. Вот тебе неделю не прожили – хозяин помер. Они его в Самодуровку продали, на вывоз. И там через месяц хозяин помер… Вот он что делает, клад, когда его взять не умеют.

– Паро-о-о-ом! – опять закричали с того берега.

– Скажи ты, какой нетерпеливый народ пошел, – сказал пастух. – Никакой выдержки. Что дети малые.

– А все оттого, что понимают об себе много, – отозвался старик.

– Работать лучше надо, а не рассуждать, – сказал Семен.

– А ты чего же не работаешь? – спросил старик.

– Я не паромщик.

– Дак вон, бери шест и становись. Ну, становись! – старик указал на паром.

Но Семен лежал на брюхе и не шелохнулся, покусывая травинку.

– А-а! То-то и оно. Все мы любим указывать, – торжествующе сказал старик. – А вот как самому стать за правило, так это брюхо болит.

– Паро-о-о-ом! – доносилось требовательно с того берега.

– Теперь они любят кнопки нажимать… А чтоб правилом махать – спина болит. Иной пастух теперь и кнутом хлопнуть не умеет, с палкой ходит. – Пастух потрогал длинный ременный кнут, лежащий возле него.

– Ноне и пастуха норовят электричеством подменить, – сказал старик. – Проволоку натянут, а по ней ток пустят. Корова носом ткнет – ей хлоп по носу!

– Электричество есть, а молока нету, – сказал пастух.

– Паро-о-о-ом!

– Зато теперь много полезных ископаемых, – возразил Семен.

– Это что за полезные ископаемые? – спросил старик.

– Ну, земные клады, про которые вы здесь толкуете.

– Земные клады не каждому даются, – сказал старик. – Работать надо, а не искать.

На спуске к реке загромыхала телега. Удившие ребятишки метнулись к ней с криками:

– Кино! Кино едет…

Невысокий парень в серой кепке с какой-то рыхлой сонной физиономией спрыгнул с телеги, взял под уздцы лошадь и стал заводить ее на паром.

– Вань, какую картину привез? – спросил Семен.

– «Дай лапу, друг», – нехотя ответил тот.

– Дак ты же эту лапу на той неделе привозил! – удивился старик.

– Есть еще «Вижу солнце», – сказал киномеханик.

– И солнце ты нам показывал. Да мы и без тебя видим его каждый день.

– А я виноват, если других нет?

– Как это нет? Скажи – другие разобрали, а тебе опять лапу сунули.

– Показать бы тебе Москву за эту лапу, – сказал Семен.

– Да идите вы!.. Что дают, то и везу.

– В этой жизни, Ваня, надо брать все самому, а не ждать, когда дадут… Закон! – наставлял Семен.

Лошадь на припаромке стала, заупрямилась.

– Н-но, травоядное! – тянул ее за обороть киномеханик.

– У нее двигатель под хвостом, как у ракеты. Ты ее под хвост ширни! – скалил зубы Семен.

– Да иди ты!..

Наконец телега отгромыхала по бревенчатому настилу, и старик отвязал чалку. Киномеханик, въехав на паром, снова уселся на телегу.

– Помог бы паром столкнуть, – сказал старик, упираясь шестом в берег.

– У меня государственное имущество, – ответил киномеханик важно. – Куда ж я от него?

– Его что, лошадь съест, твое имущество?

– Давай, дед, упирайся! – крикнул Семен. – Крепи союз труда и обороны.

– Обормот, – выругался старик.

По берегу от дальних домов вьюном сбегал мальчишка.

– Ну, что? Придет Любка? – спросил его Семен.

– Ее там нет.

– А где ж она?

– Не знаю. Наверно, на станах.

– Плохо дело! Приказ надо выполнять до конца. Сбегай на станы, разузнай и доложи мне! Ну, не в службу, а в дружбу.

– Это уже не дружба, дядь Семен, а работа. А за работу деньги платят.

– Ого! Силен бродяга… А между прочим, резон. – Он достал из кармана двугривенный. – На, в кино сходишь. Стоп! – остановил он мальчика. – Давай лучше так: сбегай в магазин, принеси мне поллитру. Вот тебе деньги… И закусь – банку джема. А Люба сама придет.

Любка появилась с другого берега. Она так же стояла посреди парома и равнодушно глядела, как старик, вихляя телом, натужно сипит и шлепает по воде своим правилом. Наряд на ней был самый будничный – выгоревшая в синеватый горошек кофточка, да коротенький зеленый сарафанчик, да синие полукеды на босую ногу. И в одежде, и в ладной ее, крепко сбитой фигурке с маленькой неразвитой грудью было что-то еще детское, – и круглое личико ее исшелушилось на скулах и носу, как у школьницы, и волосы заплетены в косы. И только руки ее были полные, сильные, с налитыми от работы, красными пальцами.

Семен встретил ее пьяной ухмылкой, он поднял с земли поллитру водки, уже наполовину выпитую, и сказал:

– Салют!

– Тебе чего?

– Как чего? Тебя. Вот, за твое здоровье пил… Вдвоем со сваей. Об настил чокался, – он ткнул бутылкой в сваю.

– Оно и видно, что чокнутый, – сказала Любка, пытаясь пройти по настилу припаромка.

Семен встал, растопырил руки, загородив ей дорогу.

– Не дури! Мне на дойку пора.

– Обождут твои коровы.

– Еще чего? Думаешь – все бездельники, как ты.

– Ишь ты, какие мы важные! – Семен покрутил руками.

– Эй, обормот! Не видишь – человек занят? – сказал старик.

– Ты не туда смотришь. Ты вон куда смотри. – Семен указал старику на другой берег, где появился грузовик, но дорогу Любке уступил.

Она поднялась на берег. Семен догнал ее и обхватил сзади, облапив ее грудь, тяжело дыша ей в ухо.

– Отпусти!

– А что мне за это будет?

– Ты только об этом и думаешь…

– А ты об чем?

– Сказала б я тебе…

– Скажи.

– Отстань… ну! Вон люди смотрят.

– Иди ты!

– Дурак! – Она, упершись ему локтями в живот, с трудом вырвалась.

– Ну чего ты, чего? – забормотал он, подступая к ней снова и ловя ее за руки.

– Пусти, слышишь! Не то закричу…

– Кричи.

– Дядь Ва-а-нь!

– Ты чего, очумела? – опешил Семен, отступая.

– Ах ты, трус! Ах ты, мерзавец!..

Любка, раскрасневшаяся не то от гнева, не то от борьбы, вдруг ударила его наотмашь по уху.

– За что?

– За все.

– Бей еще!

– Другие добавят, – Любка пошла прочь.

– Может, все-таки пояснишь? – догнал ее Семен.

– А тебе непонятно?

– Допустим.

– Ты когда вернулся, что говорил? Устроюсь на работу – поженимся…

– Как же мы поженимся, если я не работаю?

– Так поступай на работу!

– Здесь, за семьдесят рэ? Нет, это не для меня.

– Ну, поедем в город…

– В общежитие, что ли? – усмехнулся Семен.

– Для чего же ты говорил? Для чего?!

– Мало ли что говорят.

– Вот именно… Язык без костей. Потешил – и пошел дальше. Ступай! Переживем. – Любка отвернулась и стала глядеть в землю, оглаживая носком дорожную пыль.

– Ты думаешь, я так, для забавы? По расчету, да? Эх ты… Я сам ничего не знаю.

– Пора знать. Ходишь, как бык в загоне, только землю топчешь. Хоть бы людей постыдился.

– А что мне люди? Может, у меня душа не лежит к этим местам. Не хочу я вилами навоз выкидывать от чужих коров.

– Заведи свою.

– Я про дело говорю. Ноне к коровам пошлют, завтра – к свиньям. А я хочу сам выбирать, делать что по душе. Поняла? Может, мне другие горизонты нужны. Размахнуться.