Охота на уток - Можаев Борис Андреевич - Страница 2

– Ого, да у тебя тут целая усадьба! – не удержался я от восторга.

– Вот этими руками корчевали тайгу-то, – сказал Сучков не без гордости.

– Как же ты лошадь сюда доставляешь?

– Лошадь?! А где ее взять?

– В артели.

– Там всего две лошади… Да и не положено в тайге огороды держать. Это же потайной промысел. Мы картошку да капусту сажаем… Удэгейцы мак выращивают.

– Зачем?

– Гашиш делают… Кто продает, кто сам курит…

– Черт знает что! Ну, мак выращивать тайно – еще понятно. А запрещать картошку?

– И картошку запрещают. Мне положено всего десять соток на усадьбе. А у меня семья, скотина… Чем кормить? Купить негде. Вот и лазаешь по тайге, корчуешь ее, и сам уродуешься, и жену уродуешь…

– В город перебирайся.

– В городе на мою зарплату не проживешь… А здесь – тайга кормит. Хорошо!

– Уродоваться из-за десяти возов картошки? Чего ж хорошего?

Сучков ощупал меня своими колючими зелеными глазами, улыбнулся.

– Чудак человек! Ты когда-нибудь охотился? Или, может, рыбу ловил? Так вот, разве измеряешь добычу по труду, который затратишь на нее? Так и здесь. Ведь это – та же добыча. В ней никому отчета не даешь, а это – главное. Ты походи по тайге, сколько в ней таких лоскутов найдешь.

– В единоличники тянутся?

– Да нет, не то. Предложи им разойтись из артели – не уйдут: тяжело будет.

– Так сказать, пережитки прошлого, – поспешил я сделать определение.

– Модный ярлык! – воскликнул Сучков. – Не то. Вот у наших удэгейцев есть любопытная шуточная пляска – «хэ-ку» называется. Весь смысл ее вот в чем. Жена вприсядку под припевку «хэ-ку, хэ-ку» гоняется за мужем – выпроваживает его в тайгу. А он отговаривается: мол, и так все есть – и рыба и мясо. Нет, ты все-таки иди, добывай… Не ровен час… Так вот и у меня совесть вроде той жены – не дает покоя.

– Старая припевка, – заметил я.

– Припевка-то старая, да смысл не стареет, – ответил Сучков и хмуро уставился в воду.

Мне хотелось спорить с Сучковым, сбить его самоуверенность, но я не находил, как возразить ему, и злился на свою беспомощность.

А лодка плыла медленно по густо заросшей травой воде. По берегам протоки стояла такая пышная растительность, что ни клочка черной землицы нигде не заметно было: все – и небо, и землю, и воду – скрыла буйная сочная зелень. Развесистые кудлатые лапы кедров, длинные перистые листья маньчжурского ореха, словно крылья огромной зеленой птицы, коричневато-синяя, крепкая, как витое арматурное железо, виноградная лоза с густыми пачками зубчатых листьев – все это лезло на глаза, тянулось в небо, отражалось в слюдяной воде, все поражало богатством, роскошью и какой-то тихой, затаенной радостью жизни. И только мы, владельцы всего этого богатства, сидели в долбленой лодочке и хмурились.

Мы подплывали к длинному лесному озеру. Сучков пристально всматривался сквозь густой и частый камыш, отделявший протоку от озера, и вдруг, изменившись в голосе, зашипел на меня:

– Голову нагни! Ниже, ниже…

Цепляясь за камыш, он толчками подводил оморочку к берегу. Что-то в камышах зашлепало. Мы увидели собаку.

– Пошел, Тузик! Убью, сволочь!

Тузик звонко тявкнул, и небольшой табунок уток поднялся над озером. Сучков весь так и потянулся за ним. На его жилистой шее резко обозначился острый кадык.

– Утята! – вдруг радостно крикнул он, глядя, как табунок, не набрав высоты, почти отвесно плюхнулся в воду.

Мы вылезли на берег. Отсюда, из-за тальникового куста хорошо было видно все озеро. Заходящее солнце бросало на него длинные тени от прибрежных деревьев, они темными контурами лежали на желтовато-бронзовой воде, отчего озеро казалось пегим. Табунок уток сиротливо плавал посредине. Старая утка иногда поднималась на хвосте, размахивала крыльями и кричала, видимо жалея, что ее питомцы плохие летуны.

– Слушай, как-то неловко на утят охотиться, – сказал я Сучкову. – Давай еще что-нибудь поищем.

– Да ты что! Они же совсем взрослые, – зашептал Сучков. – Видишь, как они озираются? Стой здесь, а я с того края зайду: оттуда их достать можно. – И, не дожидаясь моего ответа, он, легко подпрыгивая, побежал вдоль берега, укрываясь за деревьями.

Я стоял в кустах и, кажется, впервые за свою жизнь не испытывал охотничьего азарта. Я даже обрадовался, когда увидел, как табунок утят, ведомый уткой, стал быстро удаляться от того берега, на который выходил Сучков.

Тузик бросился в воду.

– Ах, чтоб тебе сдохнуть! – громко выругался Сучков и выстрелил.

Расстояние до уток было слишком велико: дробь не долетела. Но Тузик быстро подплывал к табунку. Чувствуя опасность у берега и желая, очевидно, оставить середину озера утятам, утка вдруг поднялась и полетела низко над водой по направлению к собаке. Тузик несколько раз выпрыгнул из воды в погоне за уткой. Но вот грохнул выстрел, и утка камнем упала в воду. Оттащив ее хозяину, Тузик бросился за утятами. Весь табун быстро пошел к берегу, оставляя маленькие волны, и наконец скрылся в камышах. Вдруг я заметил, как в прибрежной траве Тузик, сделав несколько прыжков, припадал на передние лапы и махал хвостом. Сучков, размахивая руками, бежал к Тузику.

«Давит, утят давит!» – сообразил я и бросился к тому месту.

Я заметил, как Сучков подобрал одного утенка, потом второго и кричал в азарте:

– Пиль, Тузик! Фютть-тю его!

У меня сильно колотилось сердце, как от испуга. Мне хотелось крикнуть: «Стой! Не смей!» Но я бежал, стиснув зубы.

Шагах в десяти от меня вынырнул из травы утенок. Раскрыв клюв и растопырив плохо оперившиеся крылья, он бросился не разбирая куда. Тузик в два прыжка нагнал его и, придавив лапой, схватил зубами. Я видел, как утенок отчаянно махал свободным крылом и жалобно пищал.

– Долой! Пошел, дьявол! – заорал я и со всего маху ударил Тузика плашмя ружейной ложей.

Тузик взвизгнул, бросил утенка и, виновато махая хвостом, стоял в недоумении.

– Ты что, с ума сошел! – спросил Сучков, подбегая, но, встретившись со мной взглядом, вдруг угрюмо потупился и сказал огорченно: – Что ж, бить – так уж бей меня… В чем же собака виновата?

Гнев, охвативший меня, словно водой смыло. Я растерянно молчал.

Сучков поднял утенка и пошел к оморочке.

Весь обратный путь мы ехали молча, стараясь не глядеть друг на друга. И только одну фразу задумчиво произнес Сучков, впрочем, более обращаясь к самому себе:

– Не заметишь, как и озвереешь…

Передо мной в оморочке валялись задавленные утята; я перевел взгляд с утят на Сучкова и произнес:

– Что у волка в зубах, то Егорий дал… Что же плакаться?

С минуту он сумрачно смотрел на меня исподлобья:

– Со стороны всегда виднее. А ты пробовал в моей шкуре пожить?

Я промолчал.

У кривуна, недалеко от избы Сучкова, я попросил высадить меня.

– Куда же ты? А ночевать? – спросил он.

– Я у лесника… Обещал ему еще утром, – соврал я и вылез из оморочки.

– Уток-то возьми! Твоя половина, – крикнул он мне вдогонку.

– Не надо, – ответил я, не оглядываясь, и пошел прочь от Сучкова.

1954