Пропажа свидетеля - Можаев Борис Андреевич - Страница 12

– Здравствуйте, тетя Агафья! – взял под козырек Коньков.

– Здравствуй, Леонид Семеныч! Не нашли еще убийцу? – Она сидела в очках и вязала кофту.

– Пока еще нет. А ты как поживаешь?

– Да ничего. Спокойно живем. Одно хлопотно – выбрали меня народным заседателем. Так веришь или нет – каждый день заседаем.

– Чего делаете на заседаньях-то?

– Судим! Все по этой новой статье… за пьянство да за хулиганство. Которая от тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года.

– А-а, за мелкое хулиганство и запои… Кого же вы приструнили?

– Вчера Ваську Звонарева, тракториста из Гольтяпаева. На три года осудили. Он плакал-то… Трое детей осталось.

– А что он натворил?

– Собрание колхозное сорвал, по пьянке. В председателя колхоза чернильницей запустил. Всю ро… то есть лицо, ему залил чернилами. И костюм испортил.

– Ах, этот артист! Слыхал.

– А ноне плотника Курая с фельдшерицей Назаркиной разбирать будем. Из Подболотья они, поди, знаешь?

– А этих за что?

– Ревновал он ее по дурости. Она же фельдшер, ну и люди к ней ходят. А он психовал сильно. И так напился, что упал. А она думала, что у него приступ на почве невренности. Она сама перепугалась и повезла его в районную больницу. В дороге тот пить попросил. Она с перепугу бутылки перепутала в сумке и вместо воды дала бутылку с нашатырным спиртом. Он и хлебнул. Так веришь – вся шкура на языке у него чулком спустилась. Он теперь языком чует хуже, чем пяткой. И подал на нее в суд за членовредительство.

– Дурью он мучается, – сказал в сердцах Коньков.

– И я так думаю. А разбирать надо.

– Ты, Агафья Тихоновна, прямо как бюро информации, – похвалил ее Коньков.

Она, довольная, заулыбалась.

– Дак ведь я периодически освещаюсь. Место у меня видное – перекрестье всех дорог.

– Вот и хорошо. А скажи-ка ты мне вот что – сколько дней у вас жил лесник Зуев?

– Это который с Вереи?

– Он самый.

– Жил он у нас… Сейчас посмотрю. – Она открыла книгу и прочла: – Ага! Значит, ровно трое суток. А на четвертые уехал.

– А за это время не отлучался на ночь?

– Вроде бы здесь ночевал. А что?

– Жена у него, тетя Агафья, тоже красивая да ревнивая. Разузнать просила. Узнаю, говорю, успокою.

– Спал как убитый.

– Ты все ночи сама дежурила?

– Нет.

– Откуда же ты знаешь?

– По вечерам заходила.

– А люди к нему не приходили?

– Приходили! – радостно подтвердила она. – Двое изюбрятиной закусывали.

– Ты-то откуда знаешь?

– А запах? Она ведь копченая. И вкусная!

– Значит, угощали?

– Так, самую малость.

– Не слыхала, о чем говорили?

– Как тебе сказать?.. Будто бы собирались съездить куда-то.

– Ты не вспомнишь, куда?

– В тайгу, куда ж еще?

– Ну да… А поточнее? Может, называли место? Ключ или распадок?

– Не скажу. Не слыхала.

– Откуда хоть они?

– Да вроде из потребсоюза.

– Ну, спасибо! О том, что я у тебя был и о чем расспрашивал – никому!

– Ну, могила!

Коньков вышел к речному затону, где обычно стояли на приколе лодки местных рыбаков. Он надеялся встретить кого-нибудь из заядлых забулдыг, которые после ночной удачи засиживались здесь на берегу возле костра до самого утра, а порой и засыпали, набравшись под свежую закуску. Как знать, может, и заметил кто – какая лодка отчаливала отсюда в ту роковую ночь?

Но на затоне было безлюдно; лишь два черноголовых паренька удили с лодки, стоявшей на приколе. И вдруг Коньков увидел с краю от реки длинную, как осетр, голубую лодку Зуева. Он ее сразу узнал: и эту ярко-красную бортовую полосу, и зачехленный мотор «Вихрь».

– Хлопцы, вы не заметили – когда подошла вон та, крайняя лодка?

Паренек, сидевший на скамье ближе к Конькову, ответил:

– Ну, может, полчаса или минут двадцать назад…

– А куда делся лодочник?

– В чайную пошел.

– Это лесник Зуев! – крикнул второй, с кормы. – Они сегодня птиц сдают.

– Каких птиц? Гусей да уток? – спросил Коньков, стараясь расшевелить азарт ребятишек.

– Не, дяденька! Певчих птиц. Их в тайге наловили, – пояснили оба вперебой.

– Во-он что! А какой нынче клев? – спросил весело Коньков.

– Водит хорошо, а берет плохо…

– Ну, ни пуха ни пера.

– Пошел к черту!

– Туда и ухожу, – смеясь, сказал Коньков, направляясь в чайную.

Она стояла неподалеку отсюда, на отлете, возле речного берега: бревенчатый сруб и широкие, в полстены, окна.

Коньков очистил сапоги о скребок возле порога и вошел в чайную. Народу мало. За широким буфетом, опершись на локти и положив на прилавок мощную грудь, сидела буфетчица Леля Карасева, по прозвищу Рекордистка; у нее были сочные смешливые губы и большие, грустные, как у сохатого, глаза.

– Торгуешь, Лелечка? – спросил Коньков, здороваясь.

– Какая с утра торговля? – сказала она, лениво поднимаясь и потягиваясь.

– Или не выспалась? – улыбнулся Коньков.

– У меня, Леонид Семеныч, будильника нет, я холостая. Сколько захочу, столько и сплю. Это вам, поди, приходится трудиться по ночам, бедному. А заснешь ненароком – еще и в бок пинка получишь. – Леля озорно подмигивала ему и похохатывала.

– Оно и потрудиться не грех – было бы над чем, – в тон ей, тоже посмеиваясь, отвечал Коньков, а сам косо поглядывал в зал; там за столиком одиноко сидел Зуев. – Ты мне чаю покрепче налей…

– С коньячком? – спросила Леля.

– Нет, с молочком! С томленым. И пусть подадут во-он за тот столик, – указал он на Зуева.

– Сделаем! – сказала Леля.

– По делам в районе? – спросил Коньков, присаживаясь к Зуеву и здороваясь с ним.

– Да. Птиц певчих сдаем сегодня.

– А разрешение на отлов этих птиц имеется? – строго спросил Коньков.

Зуев недовольно передернул плечами.

– Этим делом руководит инспектор из краевого охотуправления. С него и спрашивайте. А я – человек маленький.

– Ага! Ваше дело ловить да продавать.

– А что ж вы хотите, чтоб я даром работал? – раздраженно ответил Зуев.

– Да нет, отчего ж? – миролюбиво сказал Коньков. – А где же ваши птицы?

– В тайге. На грузовике едут.

– А вы?

– У меня свой транспорт. На реке стоит.

– Богато живете, – усмехнулся Коньков. – Сотню километров туда по воде да сотню обратно – недешево стоит.

– А куда нам копить? – Зуев взял графинчик с водкой, предложил Конькову.

– Я уже заказал, – остановил его рукой Коньков.

Официантка принесла зеленый чай, пиалу с густым томленым молоком, поставила перед Коньковым.

Зуев усмехнулся.

– Жена не дает или оклад не позволяет? – Перед Зуевым тарелка с отбивной, шпроты, три бутылки пива.

– Дает не дает… сам не возьмешь. На мою сотню с хвостиком не больно разживешься.

– И я вот получаю сотню с небольшим. – Зуев широким жестом указал на свой завтрак.

– Дак у вас приварок хороший! – со значением сказал Коньков.

– Правильно! – Зуев поджал губы и с нарочитой любезностью склонил голову. – Не сидим сложа руки. Сам видел мое хозяйство.

– Хозяйство твое не мерено – тайга!

– Тайга не каждому дается. Нужна сноровка.

– Сноровка бывает разная: один норовит дерево посадить, а другой кору с него содрать.

– Кородерство тоже промысел.

– Промышлять-то мы умеем. Лишь бы взять оттуда. А вложить туда, лес восстановить – это уж пусть дядя за нас делает.

– Видывали мы таких дядей. Тот же Калганов… Бывало, послушаешь его – прямо одна забота о тайге. А сам пускал баргузинских соболей в тайгу как воробьев в небо. Выпустит – их и след простыл, не держатся они здесь, ходом идут. Вот и получается – на словах забота, а на деле растрата.

– Видно, что вы человек городской.

– Почему?

– Потому! Соболь не телок, на веревку его не привяжешь. А вы переживаете, – усмехнулся Коньков.

– Мне переживать некогда! – вспылил Зуев. – Я делом занят, и хозяйство мое в порядке.