В избе лесничего - Можаев Борис Андреевич - Страница 2

– Что вы говорите? – Я изобразил на лице крайнее любопытство.

– Абрамов-то прижал председателя артели. Они, видишь ли, зверя много побили. А ведь зверь, хоть и дикий, но живность, – рассуждал Ольгин. – Так они в отместку, что ли, назначили Абрамову в проводники Андрея Геонка. У этого самого Андрея Абрамов три года назад ружье отобрал за незаконное убийство изюбря. Понял, какой тут расчет? Ведь они вдвоем в тайгу-то пойдут, да не на день. Я давеча узнал про это, хотел сказать Абрамову, да промолчал: как-то неудобно.

– Напрасно.

– Да ведь оно и не знаешь, как подойти к нему в таком деле. Уж больно человек-то сурьезный. Я сам гоняюсь за браконьерами, а однажды и меня прижал старик, на что уж мы с ним давние приятели. Да если хотите, я расскажу вам этот случай.

Я охотно согласился.

– В прошлом годе, – начал Ольгин, – заметил я неподалеку отсюда следы молодого тигра. По размеру следа я определил вес тигра – пудов пять-шесть будет. Ну, думаю, попытаю счастья. Ловить тигров мне не впервой, на моем счету их уже штук пять было. Кого взять в напарники? Сынов не было дома, младший служил в армии, старший на метеостанции работал. А что, думаю, возьму с собой двух удэгейцев. Охотники они хорошие, да вот беда – врожденный страх у них к тигру. Ну ничего, полагаю. Силу мне самому девать некуда. Тигра-то я прижать сумею, а они лапы вязать будут. Сказал я Геонке Николаю и Канчуге Сергею. Согласились они. Взял я с собой двух собак, четырех много, думаю, кобели злые – удержат и вдвоем. Сплел намордник для тигра, захватил бинт из драных простыней и ремни для вязки лап, вырубил рогульки из трескуна, и пошли. Снег лежал в тайге глубокий и рыхлый. Тигру тяжело по такому снегу уходить от преследования. Выбился он быстро. На третьи сутки мы его настигли недалеко от Улахезы. Мы шли друг от друга метров на пятьдесят. Собаки вырвались вперед, скрылись в низкорослой чащобе и вдруг залаяли не визгливо, а приглушенно, эдак утробно. «Держат!» – крикнул я и бросился в чащу. Выбегаю из чащи, смотрю: Канчуга стоит метрах в двадцати от тигра, спрятался за кедр и ждет чего-то. А собаки надрываются, того и гляди за бока возьмут тигра. Он стоит почти по брюхо в снегу и огрызается на собак, бока у него впали и ходуном ходят – запыхался. Мне-то далеко до тигра – метров сто было. Я бегу по снегу с рогулькой наперевес и кричу Канчуге: «Дави его, дави!» А он стоит как вкопанный за кедром и ни с места. Зло меня взяло, так и трахнул бы его палкой. Потом-то самому смешно стало. «Что ж ты, говорю, как пень стоял?» – «Нашло, говорит, на меня, Александр Николаевич. Сам не знаю, что такое. Будто весь дух из меня вышел, жутко стало». Ну, я с разбегу прямо на тигра. Он рявкнул да прыжком ко мне. «Эх, думаю, беда! Отдохнуть тигру дали». Я уж за нож схватился, да Трезор мне помог – на втором прыжке в трех шагах от меня он нагнал тигра и прыгнул ему на холку. Не успел тигр развернуться к собаке, как я его прижал рогулькой, ровно бревно в снег вдавил.

– Вяжи! – кричу. Подбежали мои напарники, перевязали ему лапы тряпьем, потом связали их попарно ремнями. Рычит он, а сам дрожит, видать, с перепугу, а может, от холода или от усталости, кто его знает. Стал я намордник надевать – не лезет. У него морда вон с ведро будет. Ах ты, досада, промахнулся я с намордником! Ну ладно, сел я на него, держу за уши, а он зубы оскалил и дрожит, как ягненок. Холодно ему, думаю. Простудим мы тигра. Снял шубу, накрыл его. Проходит час, а Геонка с Канчугой еще клетку делают, и конца работы не видать. Колья словно не топором, а косырем тешут. «Ну-ка, подержи, Канчуга, а я поработаю, – крикнул я. – А то вы как к теще на помощь пришли». Сел он на тигра, а мы с Геонкой клетку делаем. Заработался я, не смотрю ни на что; а Канчуга от страха накрыл тигра с головой и лег на шубу. Чем перерезал тигр ремни – зубами или когтем – не знаю. Но порезал словно ножом, да как рванет с места – шуба в сторону, Канчуга – в другую, а тигр – в тайгу. Но передние лапы у него были еще связаны, и он поскакал, как стреноженная лошадь. Собаки за ним. Не успели мы подбежать, как собаки тигру весь зад порвали. Видно, заражение крови у него получилось, подох он на другой день.

Через несколько дней приезжает Абрамов и заметил у меня тигровую шкуру. Пришлось официальное объяснение писать – так разошелся старик… Ведь вот какой человек! И дело-то, казалось бы, не его, а он спокойно не может пройти мимо. Помню, когда он отбирал ружье у Геонка, разговор у него с начальником экспедиции получился. «Оставьте вы это, – говорит ему начальник, – хочется вам возиться со всякими браконьерами. Мы – ученые, у нас свое дело. А ими пусть займутся другие, у кого есть на то обязанность». А Константин Георгиевич в сердцах ему отвечает: «А у нас с вами разве нет такой обязанности не по бумажке, а по совести?» – «Что совесть? – говорит ему начальник. – Все природой дадено, а они лишь дети неразумные ее». – «Нет, – отвечает Абрамов, – не дети природы, а сукины дети. Учить их надо, да не словами, а делом».

– Крутой человек, – неопределенно произнес Ольгин, не то одобряя, не то осуждая Абрамова. – Вот и теперь, пришел искать баргузинского соболя, а сам на охотничьи порядки набросился. То ему не так, это не эдак – до всего дотошный, словно хозяин. Полтораста километров отмахал по тайге в сорокаградусный мороз, а впереди еще не меньше будет. Ночевать в тайге на снегу в палатке, тащить на себе нарты в его возрасте – нелегкая штука. Амур далеко не протянет: собака не лошадь, что с нее взять! Да что говорить, упорный старик.

– Откуда здесь баргузинский соболь появился? – спросил я Ольгина.

– А в прошлом годе по осени выпустили здесь штук сорок. Думали, приживутся, а они ушли куда-то. Вот Абрамов и хочет выяснить, почему баргузинский соболь идет ходом, не приживается в этих местах.

На улице послышался лай и рычание собак.

– А будь они неладны! – воскликнул Ольгин. – Целый день мои собаки с абрамовскими дерутся. Не признается, видать, в собачьем мире гостеприимство.

Вошел Абрамов один.

– А где же Василий? – спросил Ольгин.

– К своему проводнику ушел.

– Откуда он? – спросил я.

– Практикант из Иркутского университета, якут, – ответил Абрамов, раздеваясь. – Маршруты у нас разные. Все хорошо, да вот лыжи у меня никудышные – тяжелые, сырые, как калоши.

Абрамов был чем-то недоволен. Он тяжело опустился на табуретку и сдвинул свои мохнатые брови.

– А, черт! – не выдержав, хлопнул он себя по коленке. – Это же не охотоуправитель, а классная бонна! Посмотрите, что я вам за бумажку покажу, – обратился к нам Абрамов, доставая из нагрудного кармана толстовки сложенную вчетверо бумажку. – Вот послушайте: «Отстрел изюбрей вы произвели больше установленного плана, добычу соболя тоже. Ну, что с вами делать? Штраф налагать – дорого для артели обойдется. Не наказывать – тоже плохо. И вы все время допускаете нарушения…» Имярек – директор крайуправления. И это называется директивой для артели. Только и не хватает здесь приписки, – мол, извините за беспокойство.

– А разве плохо, когда перевыполняют план добычи пушнины, хотя бы по соболю? – спросил я Абрамова.

– Плохо? – переспросил он, сверкнув глазами. – Не то слово, молодой человек. Бесхозяйственность, шарлатанство! Вот что это такое.

Он резко нагнулся к рюкзаку, вынул карту, развернул ее на столе.

– Смотрите сюда. Вот карта популяции соболя в нашей тайге, Места популяции обозначены красным карандашом.

Я взглянул на карту, испещренную красными пятнами малого и большого размера.

– Видите, какое множество этих пятен? – продолжал Абрамов. – Добычу соболя надо вести повсюду в этих местах. А у нас что делают? Ловят там, где есть охотничьи артели. Да как ловят! Дадут план на край, а они его – бух! – на две-три артели. А эти еще и перевыполняют… А ведь соболь – золото нашей тайги! Недаром раньше на Руси казна соболевая была. – Абрамов посмотрел на меня сердито и неожиданно закончил: – И задам я ему перевыполнение плана! Вот только вернусь… – Он закурил и сердито нахмурился. – Надо создавать таперские участки, – продолжал Абрамов через минуту. – И делать плановый отлов с каждого участка, а не задавать какую-то норму на охотника. Охотник сегодня там ловит, завтра в другом месте, послезавтра – в третьем… Если учесть, что удэгейцы охотнее выбирают соболя в местах чистых, а в россыпи не лезут, там труднее брать, вот и получается: в одних местах соболя уничтожают почти поголовно, а в других он сам подыхает от старости. В конце концов, таперские участки нужны не только для планомерной охоты, но и для облегчения труда самих охотников. Сами подумайте: вот подходит сезон, и охотники за сто – за полтораста километров уходят на три-четыре месяца, а то и более. И продукты, и снасти, и боеприпасы – все на себе тянут. А живут где? В крохотных полотняных палатках. В такой палатке они за ночь, согнувшись в три погибели, обдирают на коленях по пятнадцать – двадцать тушек колонка и белки. Да еще при свете жирника… И спят на снегу, подстелив шкуры. Разве не нужны нам таперские бараки? Ведь для них – охота не развлечение, а профессия.