Мисо-суп - Мураками Рю - Страница 11

Кроме нас в баттинг-центре были еще трое. Пьяная парочка и молодой парень в спортивном костюме, который молча отбивал один за другим прилетающие мячи. Что касается парочки, то мужчина стоял на площадке с битой в руках, а женщина ждала за забором и активно болела. Перед каждым ударом она выкрикивала: «Даешь хоум-ран![21]» Но ее пьяный партнер, с трудом стоявший на ногах, большей частью просто не попадал по мячу. «Не сдавайся! Не сдавайся!» — с серьезным лицом продолжала выкрикивать женщина.

Не знаю, кого они пытались победить.

Пространство за проволочным забором было самой обычной крышей, наподобие захолустного полустанка продуваемой со всех сторон ветром. Дежурный, развалившись на стуле, спал в маленькой будке, типа тех, что стоят при въезде на платную автостраду. Ему, похоже, было тепло — у стены в керосиновой печке, превращаясь в оранжевое пламя, сгорал керосин. Сверху на печку был водружен металлический чайник. Спящий был одет в футболку. Снаружи, по другую сторону стены, которую изнутри подогревала печка, на развернутой картонной коробке лежал бомж. Бомж читал какой-то еженедельник, держа в руке пластиковый стаканчик из-под моментальной лапши.

— В Америке таких мест нет, — наконец сказал Фрэнк, а я подумал, что и в Японии таких мест почти нет.

Стена с вмонтированными в нее автоматами была погружена во тьму. Только на двух работающих механизмах горели маленькие зеленые лампочки. В перерывах между песнями Юки Учиды, которые лились из допотопного динамика, по форме напоминавшего громкоговоритель, был слышен громкий щелчок пружины после каждого выстрела и лязг конвейера, который подавал рассыпанные по полю мячики к автоматам.

Парень в спортивном костюме уже вспотел, мастерски отбивая все мячи. Но — что вполне естественно — как бы здорово он ни отбивал, даже самый удачный его мяч все равно не долетал туда, где на верхней сетке красовалась овальная табличка с надписью «хоум-ран». Табличка эта вся потрескалась, и букву «М» снизу было не видно.

— Хочешь мячики поотбивать? — спросил я у Фрэнка.

— Нет, я что-то устал. Хочу отдохнуть немного. Может, лучше ты попробуешь, Кенжи? А я посмотрю. По-моему, очень удачная идея, — ответил Фрэнк и, притащив от будки дежурного складной стул, уселся на него с довольным видом.

Пока Фрэнк ходил за стулом, бомж глядел на него во все глаза. А когда Фрэнк спросил по-английски: «Кто-нибудь пользуется этим стулом?», бомж вместо ответа в очередной раз приложился к грязноватой емкости, в которой плескалось что-то прозрачное и многоградусное — то ли водка, то ли рисовый самогон. По крайней мере, никаких сомнений в том, что в пластиковом стаканчике находился алкоголь, и быть не могло. Характерный запах спиртного долетал даже до меня. Впрочем, и от самого бомжа исходил довольно сильный запах.

— Он тут живет, что ли? — спросил Фрэнк, усевшись на стул.

— С чего ему тут жить, — ответил я, думая о том, что в такой холод, конечно, неплохо было бы поразмяться немного с битой, но с Фрэнка, похоже, на этот раз будет не так-то легко получить деньги. Хотя я нормально отношусь к бейсболу и вполне могу заплатить за вход триста йен из своих. Но я же не ради собственного удовольствия сюда пришел.

Конечно, отчасти мне просто надоело шататься по улице, но, с другой стороны, когда мы ждали в «глазке» своей очереди, Фрэнк рассказывал мне, как в детстве играл с братьями в бейсбол. Так что можно сказать, что я пришел сюда ради него. То есть по работе. Между прочим, он мне так еще и не отдал триста йен за пурикуру… Я понимаю, это мелочи, но я же с самого начала предупредил: клиент всю дорогу платит за сопровождающего. Мне бы не хотелось, чтобы Фрэнку вдруг взбрело в голову, будто он мой дружок или что-то в этом роде. Но я никак не мог заставить себя потребовать у него денег. Наверное, из-за усталости. Почему-то я чувствовал себя жутко усталым.

— Он бомж, что ли?

— Ага. Бомж.

Было очень холодно, и говорить совсем не хотелось. Так и простудиться недолго. За нашими спинами высилось здание автостоянки. Впереди, сквозь проволоку, была видна неоновая вывеска лав-отеля. Фрэнк, как можно плотней, вжался в свой стул. От холода у него покраснел нос. Сидя абсолютно неподвижно, Фрэнк одними глазами следил за бомжом, продолжавшим через равные промежутки времени прикладываться к стаканчику с алкоголем.

— А почему его никто не выгоняет?

— Неохота возиться.

— Между прочим, в парках и у станций тоже живут бомжи. Я даже не думал, что в Японии столько бомжей. А это правда, что в Японии есть молодежные банды, которые нападают на бездомных?

«Неужели ему совсем не холодно?» — подумал я и сказал:

— Правда.

— Правда? Ну надо же. А что ты по этому поводу думаешь, Кенжи?

— Ну… По-моему, с этим ничего нельзя поделать. Во-первых, бомжи воняют, да и вообще, как ни посмотри, они крайне несимпатичные люди.

— А… так все дело в запахе? Получается, что запах-это основная причина нашей ненависти или любви к другому человеку… В Нью-Йорке тоже есть уличные банды, которые охотятся за бомжами. А так как у бомжей никаких ценных вещей не бывает, то эти ребята просто издеваются над ними — получают удовольствие от насилия. Например, с помощью какой-нибудь железяки вырывают бездомным старикам все зубы, один за другим. Или насилуют свою жертву…

«Чего это он вдруг об этом заговорил? В такое время, в таком месте…» — подумал я.

Мимо нас, почти волоча своего качающегося дружка, прошла женщина, которая до этого кричала: «Не сдавайся!» Видимо, ее партнер совсем утомился, и они наконец-то решили пойти домой. Парень в спортивном костюме продолжал тренировку.

На продуваемой со всех сторон крыше было очень холодно. У меня даже возникло ощущение, будто бы от живота и ниже я остался без одежды. Особенно мерзли ноги. Почти во всех окнах лав-отеля горел свет. Этот блеклый, пошловатый свет почему-то напомнил мне слова Тихони, в тесной кабинке «глазка». Тихоня сказала: «Я никогда еще не видела, чтобы у мужчины, которому дрочат, было такое лицо»… Вспомнив это, я сообразил, что так и не узнал у Тихони, кончил или не кончил Фрэнк в «глазке». Хотя сейчас это уже не имело никакого значения… Интересно, какое же у него было лицо?

— Может быть, тебе неприятно об этом говорить? — спросил Фрэнк.

Я кивнул и подумал, что если он с самого начала знал, что мне неприятно, мог бы и не начинать этот разговор.

— А почему? Почему тебе неприятно разговаривать о том, как молодые придурки издеваются над вонючими бомжами? Наверное, потому, что ты сразу представляешь себе, как все это происходит… Но почему это зрелище считается неприятным? А при виде пахнущего молоком младенца, наоборот, все невольно начинают улыбаться… Кто изначально решил за нас, какой запах приятен, а какой отвратителен? Наверное, во всем мире нет ни одного человека… Вернее, я хотел спросить, неужто во всем мире нет ни одного человека, которому бы вдруг захотелось прижаться щекой к бомжу… человека, который невольно захотел бы убить младенца. А, Кенжи? Как ты думаешь? Мне почему-то кажется, что такой человек обязательно где-нибудь есть…

От этих разговоров у меня совсем испортилось настроение.

— Я пойду поиграю, — сказал я и отправился на площадку.

Цементный пол в баттинг-центре шел не ровно, а слегка под наклоном, чтобы пропущенные мячи скатывались на конвейер, и почему-то этот пол был густо выкрашен белой краской. Однако в свете флуоресцентных ламп белый цвет приобрел какой-то мертвенный оттенок. Сквозь ячейки забора помаргивали неоновые вывески лав-отелей, тускло светились окна. «Какое безрадостное зрелище», — подумал я и приступил к разминке. Окончив разминку, я выбрал из трех бит самую легкую. Потом закинул в щель специального аппарата три монеты, и над автоматом с надписью «100 км/ч» зажглась зеленая лампочка. Мотор загудел, и сразу же из темноты на меня вылетел белый резиновый мяч. Сто километров в час — довольно приличная скорость. Я не успел подготовиться к удару и промахнулся.

21

Удар бьющего, при котором мяч, не касаясь земли, пересекает зону игры и улетает за пределы поля.