Меч на ладонях - Муравьев Андрей - Страница 112

Костя изумленно посмотрел на Захара:

– Ты чего? Воевать полезем на семерых?

Захар хмыкнул:

– А чего? – Он ткнул пальцем в землю. – Ночь холодная, а к утру туман подымется. Ничего видно не будет. Они под утро размякнут, мы с первыми лучами их и возьмем. Что тут думать – там коротышки одни.

Пригодько презрительно скривил нос.

– Без выстрела, одним обухом секиры возьмем. У нас кольчуги, а там небось только в тулупах сидят. Вдвоем справимся.

Костя боевого запала товарища не разделял.

– Может, лучше тихо к стене – и в город? И откуда ты такой кровожадный? Из школы красноармейца? – Он повернулся к проводнику и спросил на местном наречии: – Как тебя обратно должны пропустить?

Над словами товарища сибиряк серьезно задумался.

– Ты не прав, Костя. – Он выбирал слова по одному, нанизывая их в предложения, как когда-то терпеливо собирал ягоды в лесу. – Ты думаешь, я жестокий? Злой?

И сам же, отвечая на свой вопрос, замотал головой:

– Нет… Меня дед учил: никогда не убивай просто так. Не отбирай жизнь напрасно.

Красноармеец потер подбородок, обильно заросший густой бородкой, со временем обещавшей стать широкой окладистой бородой:

– Но мы тут не в лесу, Костя. Мы их оставим за спиной – они кого-то из наших словят и живота лишат. Здесь война, понимаешь? Или мы их, или они нас! И никак по-другому, чтобы и тебе хорошо, и рыбка в животе! Так на войне не бывает! – Он начал уже активно жестикулировать, но голос не повышал и все так же тихо шептал: – Ты их сейчас обойдешь, они Улугбека или Тимофея зарежут… Или завтра тебя убьют, а твою Иоланту всем отрядом хакнут по три раза и пузо вспорют. Тут война, тут нельзя по-другому.

Выговорившись, Захар отвернулся от опешившего от гневной отповеди товарища и устало прошептал в туман:

– Я, думаешь, хотел финнов тех живота лишать? Знал просто: не я, так они меня через день. Война – она такая штука… В нее с чистыми руками войти можно, вот только выйтить нельзя.

Это была самая длинная речь обычно молчаливого и слегка замкнутого в себе сибиряка.

Ответить было нечего. Да и не ждал ответа красноармеец.

– Ну, ладно… Чего там. Справимся, так справимся… Только надо постараться побольше пленных взять – может, выведаем что, – наконец выдавил согласие Малышев.

Костя обернулся к проводнику:

– Так… Это… Как, ты говорил, тебя обратно впустят?

Дружинник, не понявший ничего из эмоциональной перепалки гостей баронессы, тихо прошептал:

– Там, у стены, когда дойду, тихо крякну два раза. Со стены скинут веревку.

Костя опять повернулся к Захару, уже деловито осматривавшему секиру:

– А может, все-таки, ну их? Чего на рожон лезть. А если там варяги? Ног не унесем.

Захар покачал головой:

– Нехорошо. Мы их боимся. А должны они нас!

Костя, подумав, внес коррективы в план:

– Ладно. Коль под хвост тебе что попало… Но я все равно револьвер достану. С викингами махаться я еще не готов. Если там будут эти отморозки, я даже меч доставать не буду – постреляю всех нах! И делов!

…Когда первые лучи солнца только начали наполнять густой утренний туман молочной белизной, Костя и Захар тихонько поползли к засаде миланцев. Дружинника оставили на месте, хотя он и рвался вперед. У паренька из брони были шерстяная котта[159] и грубый дерюжный плащ-шап, а из оружия – короткий меч. С такими доспехами он мог только помешать. По весу и Костя, и Захар были тяжелее среднего представителя одиннадцатого века почти в полтора раза. Здесь нормальным считался мужчина пятидесяти килограммов веса, в то время как вес Малышева тянул почти под восемьдесят. Рыцари, вскормленные и тренированные с малых лет, выглядели помощнее. Среди народов Европы выделялись сложением только представители Скандинавии и их многочисленные осевшие на завоеванных землях потомки-норманны. Хорошая еда плюс постоянная гребля развивали из невысоких скандинавов (рост викинга редко превышал один метр шестьдесят сантиметров) настоящих культуристов с бочкообразной и широченной грудью. Но в этом случае они становились неповоротливыми, хотя в кольчуге и напоминали настоящие танки на поле боя. Кроме викингов русичам следовало опасаться еще и рыцарей из благородного сословия, оруженосцев, дружинников из личной гвардии сеньоров и прочих профессиональных солдат, обучавшихся военному делу с детства и выращенных на мясе и крови врагов. Но еще в лагере гостеприимного ярла Хобурга «полочане» усвоили, что в бою один на один (в случае, если он идет в ограниченном пространстве) у противников против них мало шансов. Если же у врага есть свобода маневра, то тут в дело вступают опыт и выучка, а этими качествами все выходцы из двадцатого века, кроме Горового, похвастать не могли.

Впрочем, ни времени, ни свободы маневра врагу никто давать не собирался.

Как и предполагал Пригодько, у прикрытой густыми кустами черноты лаза была засада. Четверо миланцев в одеждах одного цвета, что говорило о том, что они или архиепископские стражники, или воины одного господина, и трое в разномастных доспехах, что давало основание видеть в них призванное на войну городское ополчение, расположились полукругом. Большая часть откровенно спала. Только двое самых упорных держались. Прошлым днем они преодолели длинный марш-бросок по территории баронетства, потом штурм, пускай и быстрый, потом всю ночь не смыкали глаз. Не мудрено, что к утру смогли остаться на ногах только самые опытные и крепкие. Отдельно сидел, привалившись спиной к большому камню, командир. Богатая кольчуга и меч с камнем в навершии. Он явно принадлежал не к простым солдатам. Но пояса золотого не было, значит, рыцарем предводитель отряда миланцев не был.

Сибиряк жестом показал, что начнет с прикорнувшего главы засады, а на товарища оставляет рядовых солдат.

Рванули они одновременно. Густой туман дал возможность подобраться к противнику почти на десять шагов. Они атаковали молча. И у них получилось довольно неплохо.

Захар, выскочив на предводителя миланцев со спины, обухом секиры отправил того не то в нокаут, не то в ад. Следующим движением древком секиры сибиряк опрокинул проснувшегося от шума и вскочившего рядового воина и чудовищным ударом кулака оглушил одного из бодрствовавших стражей. Костя в этот момент бросился с мечом и щитом на второго стражника, однако опытный седой противник, уже полностью проснувшийся, но еще безоружный, даже не пробовал защищаться. Миланец рывком откатился с линии атаки и выдернул из ножен меч. На этом его удача и закончилась.

Не долго думая, Малышев просто метнул ему в грудь свой щит, как это сделал день назад на стене варяг-наемник. У Кости болела рука после боя во дворе с прорвавшимися наемниками, и тратить время и силы на обмен ударами он не желал. Тяжелый, сделанный из мореного дуба и окованный железными полосами щит буквально снес противника с ног. Пока тот отхаркивался и приходил в себя, русич ударом плашмя по затылку оглушил начавшего подниматься справа от него разодетого в кожаную лорику ополченца и пинком в коленную чашечку опрокинул второго. Туман разорвал крик боли. Хрупкие кости жителя одиннадцатого века не выдержали удара. Двое оставшихся не у дел противников, проснувшихся и оценивших соотношение сил, выскользнули за пределы схватки. Еще секунду они колебались: не прийти ли на помощь своим товарищам? – но, когда количество способных к сопротивлению миланцев, кроме них, сократилось до нуля, предпочли благоразумно покинуть место боя.

Из тумана выскочил паренек-дружинник. Не удержался, когда рядом шел такой бой. В руке меч, в глазах изумление – перед ним поле схватки, оба «полочанина» без единой царапины, лезвия их оружий чисты, а враг валяется побитым. Костя нагнулся над хрипящим ветераном, отхаркивавшимся после удара щитом, и начал вязать пленнику запястья его же ремнем. Захар ударом кулака успокоил начавшего подниматься ополченца и споро выкрутил руки командиру отряда. Из тумана донесся звук трубы.

159

Котта – верхнее платье, надеваемой на сорочку, до XII в. выполнявшее роль блузы. В меру широкая и длинная, котта шилась из яркой материи: предпочитали зеленый, голубой и красный цвета. Длина котт у мужчин изменялась с течением времени. До XII в. – выше колен, затем низке щиколоток, в XIV в. стала короткой. У любой котты были длинные узкие рукава, которые приходилось шнуровать от локтя до кисти или пришивать на них множество мелких пуговиц, сочетавших практическую и декоративную функции. Со временем от цельнокроеных рукавов отказались и стали кроить котту без рукавов, а рукава, соответственно, – отдельно. Их не вшивали, а надевали непосредственно на тело, прикрытое рубашкой, и привязывали или пристегивали в нескольких местах у плеча. Воспользовавшись этим обстоятельством, портные быстро приспособились делать по нескольку пар разноцветных рукавов к каждому платью.