Меч на ладонях - Муравьев Андрей - Страница 118

– Как ваше путешествие? Довезли ли вы товарища? Здоров ли он? – демонстрируя отличную память, начал расспрашивать фотографа монах по мере того, как расторопный слуга выносил из кухни к их столу плошки с кашей, приправленной салом и зеленью, и тарелку жареного мяса.

Костя кивнул. Что там они наплели монаху, он помнил слабо и постарался не заострять внимания на былом. Пробурчав что-то нечленораздельное, он поинтересовался у собирателя милостыни, какие новости в последние недели тот слышал.

Отец Джьякетто был очень словоохотлив. Ловко орудуя вытащенной из-за пояса деревянной ложкой, отчего содержимое плошек и тарелки быстро таяло, он поведал о том, что так и не успел на Пьячентский Собор, но зато застал курию на дороге в Альпах и провел часть времени, молясь вместе с епископами и кардиналами Римского престола на их пути в Пюи. После Пюи папа Урбан собирался в Клюни, а затем должен быть созван Собор близ города Клермона во владениях Раймонда Тулузского. Туда теперь и держит дорогу неугомонный монах, по дороге решивший осмотреть святыни и пособирать милостыню в таком славном городе, как Милан. Вот только подают в здесь почему-то очень мало. А ведь именно этим добрые христиане ставят под сомнение саму сущность учения Христа, Который наказывал Своим сподвижникам раздавать добро и жертвовать в пользу храмов. А эти ломбардцы ряхи поотъедали по пуду, а даже ломаного гроша не хотят подать на Божье дело. В конце монолога преподобный отец сказал и интересную новость: в Монце собирается лига ломбардских городов в составе Милана, Кремоны, Лоди и Пьяченцы. Говорят, там будет и сын отлученного от церкви императора Германской империи Конрад. Видно, затевается что-то значимое и большое.

Монаха после съеденного снова начало клонить в сторону обсуждения грехов впавшего в суету и праздность общества, но Костя его прервал. Сам он уже перекусил, новостей толковых так и не услышал, зато решил, что еще в одном деле отец Джьякетто может быть ему полезен.

– А что, отец Джьякетто, ради богатого пожертвования можете ли вы на минуту забыть о лежащем на вас высоком долге перед церковью и помочь мне в небольшом, но очень важном мирском делишке? – начал издалека Малышев.

Монах заинтересованно поправил рундучок, висевший у него на боку, задумчиво осмотрел свои истрепанные сандалии и изрек:

– И насколько большое пожертвование?

Костя лениво и будто нехотя проинспектировал потолок заведения и предложил:

– Пять солидов.

Лицо монаха просветлело:

– Ну, думаю, что за такое пожертвование Господь простит Своему смиренному слуге, что тот на часок занялся мирскими делами… Если, конечно, это не предосудительное дело.

Костя склонился к по-прежнему увлеченно грызшему кость с мясом священнослужителю:

– Ну что вы! Нет, конечно. Тот пустячок, который я вас попрошу для меня выполнить, не сложен и не потребует от вас нарушения ваших канонов. – Малышев доверительно понизил голос. – Я купил лошадь, чтобы дальше не двигаться пешком в своем путешествии, и должен встретиться с одним влиятельным человеком.

Костя положил на стол два новеньких солида.

– Так вот, я хочу, чтобы вы подождали меня с лошадью недалеко от города, в гостином дворе «Седло и Метелка», это по дороге к побережью. – Он пододвинул монеты к монаху. – На одну монетку вы снимете комнату с окнами, выходящими на конюшню, у которой и привяжете мою лошадь. Вторая монетка – для вас. Ждать меня будете в комнате. На лошади должны быть и седло, и уздечка – все готовое для длительной поездки. Думаю, я появлюсь там сегодня к вечеру. В крайнем случае, я вернусь до послезавтрашнего утра.

Монах переспросил:

– И все это время нужно держать лошадь под седлом?

Русич кивнул, потом почесал голову, прикидывая, все ли он продумал.

– Еще вы заберете вместе с лошадью мой щит и меч. – Чтобы убрать гримасу непонимания с лица монаха, Малышев пояснил: – Мне еще много ходить, а я устал таскать эти железяки.

В голову Кости пришла еще одна мысль:

– А чтобы никто вас не обидел, увидев, что вы в одежде монаха, и не отобрал лошадь, которая стоит дороже десяти безантов, я возьму у вас в залог вашу сутану и рундук.

– А как же я? – пролепетал монах.

– А вы оденетесь в мою одежду, – улыбнулся Костя. – Всего на два часа, не больше.

Отец Джьякетто, вытирая лицо от прилипшей корочки жаркого, умильно закатил глаза и прошептал:

– Ну, это… Ведь без сутаны нельзя… A-a… Неисповедимы пути Твои, Господи. – И добавил уже повеселей: – Давайте сюда ваш жилет.

– Так по рукам? – обрадовался Малышев тому, что одним махом может решить все свои проблемы.

– Почему нет? Если это угодно церкви, а пять солидов очень угодны церкви, то почему бы нет, – ухмыльнулся отец Джьякетто. – Только постарайтесь не замазать мою сутану, она мне очень дорога.

Костя скептически окинул взглядом замызганную одежду странствующего монаха, но от ехидного замечания удержался:

– Ну, что же. Тогда по рукам.

Через полчаса в дверь мастерской семьи Миссаглия постучал высокий монах в очень потрепанной коричневой сутане. Полы одежды доходили странному служителю Господа только до лодыжек, но это обстоятельство мало смущало преподобного. Он весело насвистывал, поигрывая концами веревки, которую использовал вместо ремня.

– Кого там несет? – не очень любезно прорычал из-за двери здоровенный подмастерье.

– Передай синьору Денаро Миссаглия, что его ожидает монах, принесший ему вести о его благородном сыне Бернардо, – попросил пришелец, произнося итальянские слова с заметным северным акцентом.

– Какие такие новости? – не сдавался привратник.

Обладатель сутаны слегка повысил голос:

– Ступай, добрый человек, не испытывай терпения служителя Божьего.

При этом монах так выразительно зыркнул на дородного увальня, что заставил последнего невольно поежиться.

Почесав макушку и подумав секунд десять, привратник решил, что у странного священнослужителя действительно могут быть какие-то новости для синьора, и удалился в глубь мастерской, откуда раздавались мерные удары тяжелых молотов и частый перестук чеканщиков.

Ждать Косте пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как из глубины двора раздались шаги нескольких человек, двери распахнулись, и перед взором одетого церковником Малышева появились представители семейства Миссаглия. Чуть впереди стоял коротконогий пожилой итальянец в нарядном зеленом пелиссоне и с характерным для его возраста и достатка брюшком. По виду он и был главой семьи и отцом непутевого воителя. Чуть позади столпились несколько рослых крепышей в закопченных фартуках и двое молодых мастеров в кожаных жилетах и коротких плащах. Оба мастера слегка напоминали статью Бернард о и, несомненно, были его братьями или другими ближайшими родственниками.

– Ну, и что ты имеешь мне сказать, Божий человек? – нарушил молчание глава семьи.

Костя поклонился и протянул ему сложенный вдвое лист бумаги. К посланию был приложен один из перстней Бернардо.

Денаро Миссаглия взялся за чтение. Как и большинство купцов и мастеров, он был грамотен, но не более. Читал мастер медленно, шевеля толстыми мясистыми губами, изредка водя пальцем по бумаге. Когда просьба о выкупе была прочитана, итальянец разразился длинной эмоциональной тирадой в адрес своего сына. Смысл всех оборотов Малышев не уловил, но приятного отец семейства своему отпрыску не желал.

Кто-то из сыновей прикрыл створки ворот дома, отрезая гонцу, принесшему такие новости, путь назад. Костя слегка поправил револьвер, спрятанный на поясе под сутаной.

– Тут сказано: передать человеку, который принесет письмо и перстень, триста солидов за то, чтобы моего сына Бернардо выпустили. – Он поднял глаза на Малышева: – Что ты знаешь об этом, падре?

Костя развел руками:

– Меня зовут… отец Ариальд. Я знаю только то, что ваш сын попал в плен под тем городом, куда пошло миланское войско. А отпустят его только после получения выкупа.