Меч на ладонях - Муравьев Андрей - Страница 53

– Ну, как охота? – приветственно просипел Костя, подымаясь с лежанки, на которой коротал время до обеда.

Улугбек только отмахнулся:

– Что за охота – дурость одна. – Он неловко присел, охнул, схватился за спину и тут же лег на вторую лежанку, перевернувшись на живот. – Только вон весь зад себе сбил, пока по буеракам скакали.

Костя повел носом. За длительное путешествие они изрядно пропотели и, ввиду отсутствия гигиенических средств, попахивали все. По местным меркам, это был признак мужественности, но «полочане» при первой же возможности старались привести себя в порядок, простирнуть одежонку, поменять носки или портянки, помыться. Сейчас же к густому аромату мужского тела в небольшой комнатке добавился стойкий запах конского пота – дышать становилось практически невозможно.

– Так… Ты тут полежи, отдохни немножко, а я какой-нибудь чан попробую найти, а то амбре такое, что, думаю, блохи сдохнут… А куда ж мы без них? – промямлил Костя, подымаясь с уютной лежанки. Вчера они втроем перетряхнули все матрацы, заменили сено, постирали и высушили суровый холст, в который сено и запаковывалось. Сейчас тюфячок казался родным и очень удобным, а в комнате до прибытия Улугбека витал, кроме запаха немытых мужских тел, легкий аромат луговых трав.

Сомохов кивнул. После обратного пути он чувствовал себя совсем худо. Сказывались и ночная прогулка, и похмелье, не залеченное традиционным способом.

– Константин Павлович, вы еще мне где кувшинчик пивца захватите, если будет такая возможность, – вяло прохрипел ученый.

Малышев отправился на поиски.

К вечеру водные процедуры были закончены. Горячей воды хватило на всех.

Когда свежие, одетые в чистое русичи уселись в своей каморке у стола, Сомохов решился рассказать товарищам о том, что он видел во время ночевки в замке Гаубвиц.

Его повествование вызвало неоднозначную реакцию. Малышев высказался в том смысле, что императору видней, чем заниматься и кому поклоняться. Захар Генриха осуждал, но тоже был против каких бы то ни было действий. Только Горовой сплюнул и заявил, что с христопродавцем он и в сортире на соседнее очко не сядет.

Улугбек подвел черту под своим рассказом:

– Все дело в том, что нынче на Пасху в Пьяченце начинается церковный собор, на котором Адельгейда должна высказаться о богопротивных и сатанистских увлечениях своего супруга.

– Так он же вроде не сатане поклонялся, – неуверенно возразил Костя.

– Для местных теологов Иштар ли, Инанна ли, осел ли или телец золотой – суть есть одно и то же, – резонно заметил ученый, проводивший диспут, лежа на животе. – Сатанинское отродье и еретизм. По-хорошему, это действительно ересь. А то, что для поклонения выбрали не персонажа библейских легенд, а халдейскую богиню, неважно.

– Но императрица-то здесь, – уверенно вывел контраргумент Малышев. – И бежать вроде никуда не собирается. Может, и вырвет супругу пару волосин вечером из макушки, но уж точно на развод подавать не будет.

– Тем более что разводы пока еще не легитимны, – подтвердил Сомохов.

Горовой и Пригодько, слушавшие этот диалог молча, переглянулись. Казак замялся, но решил вставить свое мнение:

– Я… энта, сильно сумневаюся, что тут одни дьявольские поскребыши. – Казак подбирал слова. – Тут Пасха через неделю, так мне на кухне казали, шоб болей я мяса не пытау, да самой нядели[101].

Дальше развить тему гастрономии и приверженности обитателей замка чернокнижию и дьяволопоклонению им не дали.

В дверь постучали, и запыхавшийся слуга сказал, чтобы господа жонглеры изволили идти в залу, потому как их величества боятся заскучать.

Энцо Валиаджи нервно расхаживал по комнате. Равула в одежде слуги скромно стоял у входа. Угрюмый капилар в своем коричневом балахоне невозмутимо сидел за столом у окна и лениво жевал утиное крылышко.

Мастер Севера нервничал.

– Так ты говоришь, это те жонглеры, которых заприметили императрица и сам Генрих? – в третий раз переспрашивал он согнувшегося в поклоне Равулу.

Тот только кивал головой:

– Они-они, мой господин. Скромный раб Лучезарного облазил все лабазы в предместье, нашел новгородский лагерь и узнал, что ко двору были приглашены полоцкие купцы, ехавшие с ними в одном обозе от Любека. – Равула скосил глаза на оплетенную бутыль с вином, стоявшую на столе перед капиларом, но просить промочить горло не стал. – Я проследовал в замок, когда вы изволили быть на охоте… со свитой. Я сразу узнал их.

Энцо закружил по комнате еще быстрей.

– Что же им понадобилось при дворе? Может, они узнали тебя? – Он резко повернулся.

Слуга отрицательно покачал головой и подобострастно затряс худым кадыком:

– Они не могли. Равула у-у-у какой хитрый. – На всякий случай он отступил от стола капилара, который во время последней фразы медика бросил заинтересованный взгляд больших миндалевых глаз на шпиона. – Я видел толстого усача на ристалище, а сам был за забором. Певца, который схож лицом с нурманами, заметил у входа в донжон, а булгарин с вами на охоту ездил.

Валиаджи ударил по столу кулаком:

– Точно. Я сам его слушал. Еще удивился, что борода его жидкая и короткая.

Подал голос капилар:

– А четвертый?

Равула засуетился, не зная, в которую сторону кланяться. Наконец он выбрал срединное положение между находящимися в разных частях комнаты воином храма и мастером. Дрожа и постоянно сглатывая слюну, он промямлил:

– Я не видел четвертого, но слышал от слуг, что их четверо. Он, должно быть, в замке скрывается.

Энцо остановился, подумал и присел на край длинной лавки, составлявшей вместе со столом, ночным горшком, шкафом и двумя стульями всю обстановку комнаты.

– Что ж. Это многое меняет. Арестовать их сложно. Адельгейда может вступиться, а ее влияние на Генриха все еще значительно.

Капилар ухмыльнулся и запустил обглоданной утиной косточкой в ночной горшок, стоявший у входа. Попал. Ухмыльнулся еще шире и лениво протянул:

– Я залезу к ним в комнату ночью и зарежу всех. – Он ткнул рукой в сторону Равулы: – Этот слизняк покажет, где они живут.

Придворный лекарь отрицательно покачал головой:

– Нет. Это может не сработать. – Он задумался и, вероятней всего, принял решение. – В охране Храма у Хобурга были двое капиларов и несколько посвященных, мастер Аиеллу. – Энцо Валиаджи говорил, тщательно подбирая слова, стремясь ни словом, ни жестом не обидеть человека, являвшегося воином тайной охраны Храма.

Капилар Аиеллу в ответ только поморщился. Возражать он не стал, решив выслушать контрпредложение мастера Пиония.

Тот нервно теребил край хламиды. Собравшись, он жестом послал Равулу проверить, есть ли кто за дверью. Когда шпион вернулся и уверил, что подслушивать некому, Энцо начал излагать свою идею:

– Адельгейда нам что кость в горле. Император ее любит, даже если спит с шэнгу[102] Эмили. А значит, если мы сможем убрать ее и врагов Лучезарного, то словим двух кроликов одной шапкой. – Он заводился. – Если кто-то на пиру отравит его супругу, то Генрих с него шкуру спустит, а чтобы тот сразу не сдох, на пытках буду присутствовать я, медик. Если, конечно, император не прикажет сразу отравителю снять голову с плеч.

Пионий довольно потер руки:

– Вот тогда мы и получим двух зайцев.

Капилар вытер жирные губы краем полотенца и заинтересованно взглянул на придворного медика:

– А вы способны нестандартно мыслить, уважаемый мастер. – Это была первая похвала из уст немногословного воина Храма. Энцо почувствовал, что начинает краснеть как мальчишка, которого похвалил требовательный наставник. Он сосредоточился, и тепло от похвалы капилара растаяло.

101

Няделя – воскресенье.

102

Шэнгу – одна из высших ступеней жрецов в Древней Шумерии.