Меч на ладонях - Муравьев Андрей - Страница 71

Русичи попробовали у кузнеца подобрать и шлемы, которых у мастера было множество. Большая часть их была обычной колоколовидной формы с фиксированными и съемными наносниками, у некоторых был гребень или дополнительно наклепанные ребра жесткости. К сожалению, под головы «полочан» подходили только или самые большие шлемы-ведра, или совсем простые «тюбетейки», едва прикрывавшие макушку. Казак, видевший доспехи у рыцарей, потребовал принести специальную шапочку, называвшуюся батватом, которую подкладывали между головой и сталью защитного головного убора. Без нее после удара по голове человек чувствовал себя попавшим в небольшой колокол. Мастер принес самые тонкие. Но оказалось, что с ними на головы русичей не налезает ни один из отобранных шлемов. После колебаний решили взять по простой толстой кожаной шапке.

Последнего дестриера отдали Горовому. Казак долго выбирал, какую из лошадей оставить себе, и решился в пользу скакуна Черного Згыли. Здоровенного черного жеребца-пятилетку казак назвал Орликом и кормил с руки морковкой. Уже через день они были почти друзьями.

В первую ночь после того, как «полочане» присоединились к императрице, они ночевали на сельском постоялом дворе. Вторую ночь провозились у кузнеца в Бамберге. Таким образом, поговорить с Иолантой Малышеву удалось только на третьи сутки. Днем беседа был практически невозможна из-за того, что баронесса не отходила от своей госпожи. С важным видом дамы сидели на возке с Грицьком и Сомоховым, проводя время в беседах с ранеными. Но вечером третьего дня, остановившись на постоялом дворе в шестидесяти километрах от Бамберга, Адельгейда сказалась больной и осталась спать у себя в комнате. Иоланта де Ги вместе с лекарем, с которым много болтала по дороге, выслушивая рассказы о виденном им в Византии и Малой Азии, спустилась в общую залу на ужин.

Как и ранее, обе женщины были одеты в мужские одежды, скрыв природные формы длинными плащами и широкополыми шляпами. Слишком любопытных отваживали закованные в кольчугу наемники-северяне исполинского роста, сопровождавшие двух молодых благородных «юношей» в их путешествии. Типичная история для того времени: два племянника сопровождают больного дядюшку, роль которого исполнял Сомохов, к святым местам в Италию. А в свите господ есть место и лекарю, и четверым наемникам-охранникам, один из которых ранен в схватке с разбойниками.

Проводника Ульриха, который благополучно довел их до Бамберга, отпустили с премией. В разборках, проходивших на русском языке, он все равно ничего не понял, а хорошая прибавка к обещанной сумме была гарантией его дальнейшего молчания. Ульрих был парень сметливый и поклялся держать язык за зубами. Горовой подарил мальчишке один из мечей, захваченных на поле битвы, и плащ Черного Згыли. Подросток уехал домой абсолютно счастливым.

В отличие от предыдущих более скромных мест, выбираемых для ночлега, постоялый двор «Золотая шпора» был очень фешенебельным, по местным меркам. Здесь в каждой комнате стояли кувшины с водой, ночные горшки, и для отдыха предлагались не набитые старой соломой матрасы, брошенные на пол, а срубленные из грубых досок кровати, устланные не очень грязными перинами, полными свежим, пахнувшим летом сеном. Хозяин клялся, что меняет сено раз в неделю. О том, как часто он стирает матрасы, владелец тактично промолчал.

Пол в главной зале был не глинобитный, а дощатый. На вертеле у камина мог бы поместиться целый теленок. Да и публика была приличная: чинные купцы, пара толстых монахов с золочеными крестами, мастер ювелирного цеха с подручными.

При выборе заведения Костя протестовал против мест, где могли оказаться люди из тех, что имели возможность побывать при дворе. Уж лучше с клопами и крестьянами, чем на перине, но с теми, кто сумеет опознать императрицу. Однако Адельгейда умела настоять на своем: она слишком много потеряла, устала, а в этих клоповниках слишком шумно и полно соглядатаев. Среди же почтенной публики шпионам не место.

Странная логика! Тем не менее поле битвы осталось за супругой Генриха IV. На счастье, венценосная беглянка не стремилась блистать в общей зале, предпочитая в мужском костюме проводить время в своей комнате. А на дороге при встрече с другими путешественниками она держалась молча и неприметно, в отличие от той же баронессы де Ги, которая стреляла глазками и при малейшей опасности грозно раздувала ноздри, как боевой конь. В таких случаях Захар и Горовой прикрывали собой возок, а Костя выезжал к встречным на разведку.

Теперь в заполненной дымом от камина общей зале сибиряк и казак своими телами загораживали угол с Валиаджи и Иолантой. Малышев начал ужин в компании своих товарищей, но спустя полчаса не выдержал и подсел к столику, за которым сидели Иоланта и Энцо.

При приближении Кости лекарь, рассказывавший какую-то байку улыбающейся баронессе, затих и занялся своим карпом в сметане. Иоланта запнулась и напряглась, спина ее выпрямилась, лицо приняло гордое и неприступное выражение. Она старательно дистанцировалась от полоцкого жонглера, дабы пресечь на корню все возможные размышления и фантазии последнего на ее счет. Все-таки верно сказала Адельгейда, дочь барона – это дочь барона. И в пару себе надо подбирать ровню. После того как выяснилось, что к отравлению жонглеры не имели отношения, дамы начали общаться со своими новыми попутчиками. Однако если «полочане» обращались к императрице и ее спутнице уважительно, но как к равной, то беглянки снисходили до разговора со своими новыми попутчиками тоже уважительно, но как к верным слугам. Это было заметно. Но только не для человека, чувства которого, притихшие во время побега, снова ожили при приближении к объекту мечтаний.

Иоланта мучилась от оказываемых Костей знаков внимания. Они были приятны и своевременны по большей части, вроде поданной руки или поднесенной фляги с водой. Но девушка четко определила для себя степень участия приблудного жонглера в своей судьбе и старалась ограничивать свои помыслы именно этими границами. А вот Косте, похоже, начало сносить крышу. Если в окружении замковой суеты, блеска двора он еще четко осознавал свое неравенство в существовавшей иерархии, то при совместном бегстве у Малышева мало-помалу начали размываться грани дозволенного поведения. Тянуло на скабрезные анекдоты и другие элементы ухаживания, характерные для двадцатого века.

Костя присел за стол Иоланты и замялся. Надо было начинать разговор, но все стандартные фразы типа «Оба-на, а вы не слышали историю…» или «Как дела?» в данной ситуации были неуместны.

Фотограф крутил в руках кубок с вином, прихваченный для смелости, и старался придумать тему для разговора. Валиаджи молчал, предоставляя слово подошедшему, а красавица хмурила брови. Это вкупе с гордым взглядом и выпрямленной спиной лишало неудачливого воздыхателя последних остатков красноречия.

– Прекрасная погода, – наконец нашелся он.

Де Ги красноречиво глянула на двери заведения, в которые как раз сейчас входил абсолютно мокрый от дождя путник. Костя поправился:

– Какая прекрасная погода утром была, а к вечеру – как отрезало.

Валиаджи, стараясь поддержать разговор, поддакнул, но баронесса все так же хмуро смотрела на фотографа, не стремясь продолжать беседу.

Малышев решил сделать ход конем.

– А этот плащ вам очень идет, ваша светлость. – Русич галантно склонил голову и получил пинка по ноге.

Если подсевший «полочанин» стремился разговорить баронессу, то теперь он добился желаемого. Девушка зло зашипела, прикрывая рот ладошкой:

– Идиот! Какая светлость?! Ты меня еще по имени назови! – Может, до шпионских ухищрений просвещенной эпохи в Германии одиннадцатого века и не дошли, но элементарные правила конспирации знали. – Я – Ольбрехт, ты – Свен, безмозглая дубина!

Малышев сгорал от стыда. Сам же и объяснял женщинам, почему необходимо обращаться друг к другу вымышленными именами, и сам же попался, как желторотый юнец! Конспираторы!

Урок пошел впрок. Костя выпил залпом припасенное вино, и тут его прорвало: