Меч на ладонях - Муравьев Андрей - Страница 93

– Давай-давай же, искуситель! – Он даже рванулся к нарочито не торопившемуся посланнику. – Я уже не могу ждать.

Прибывший быстро достал из походной сумы небольшой сверток, который тут же выхватили у него из рук. Владелец дома буквально разорвал плотную холщовую упаковку, зубами отгрыз пергамент и засыпал содержимое пакета в кальян. Через минуту первые кольца дыма с характерным запахом поползли под потолок комнаты.

– Как я устал, – медленно и лениво прошептал обладатель шикарного пелиссона, выпуская очередной клуб дыма. – Ты должен был приехать еще неделю назад.

– Я задержался. Очень сожалею. – В голосе приехавшего гонца не было раскаяния ни на грош.

– Ладно уж.

Вошедший присел на свободное кресло, подвинул к себе стоявший на столике поднос с целиком зажаренной уткой и налил вина. Глаза хозяина дома начали медленно стекленеть.

– Я к вам с одним важным делом, мастер.

Усилием воли тот, к кому обращался вошедший, поднял глаза.

– У мастера Севера не получилось выполнить одно важное задание. Боюсь, тяжесть его теперь падет на вас.

Итальянец лениво выдохнул:

– Завтра, дорогой друг, все – завтра. Сегодня я уже занят…

Гонец усмехнулся и принялся за утиную грудку.

Наутро двор понтифика и вся курия отбыли в городок Пюи, расположенный по ту сторону Альп, где Урбана должен был встретить верный друг и соратник епископ Адемар Монтейльский. Епископ был из южной знати, посвятил большую часть жизни делу укрепления церкви, в том числе и своим мечом. Армия, вернее сказать, отряд этого священнослужителя воевал на землях Кастилии и Леона, много лет помогая испанским христианам в их борьбе с мавританскими соседями. Он считался одним из главных знатоков мусульманского военного искусства. Но основной причиной визита понтифика было то, что Адемар являлся одним из немногих христианских воителей, кто в последнее время посетил Святую Землю. Восемь лет назад он совершил паломничество в Иерусалим. С тех пор равновесие сил в Азии немного сдвинулось, но специфику предстоявшего похода мог описать только он.

Для помощи басилевсу Урбан II планировал привлечь часть итальянских рыцарей и верных Риму сицилийских норманн. Если при этом к походу присоединится часть франков и бургундцев, то армия христиан может достичь десяти тысяч человек. А это уже внушительная сила, по меркам Европы.

Если Урбан за что-то брался, то делал это качественно. Для агитации французов папа со свитой планировал после Пюи снова двинуться на юг и встретиться с графом Раймундом Тулузским, жившим в Комта Венессин, на берегах Роны. Потом Урбан II отправится в Клюни, где и будет выработан порядок ведения похода, его маршрут и сроки.

Это надлежало сделать до осеннего сбора урожая, потому все делали без малейшего промедления. Еще в четыре утра начали грузиться на повозки первые сундуки, а к полудню в Пьяченце уже не осталось никого из свиты римского понтифика.

Бывшей германской императрице, в отличие от главы католического мира, спешить было некуда. До полудня княжна хандрила и валялась в постели. После продолжительного позднего завтрака она решила лично проследить, как пакуют ее багаж, состоявший к окончанию бегства из двух баулов и небольшого сундучка, а к моменту выезда из Пьяченцы разросшегося до шести больших сундуков и четырех кожаных баулов. Процесс упаковки гардероба занял остаток дня. Ввиду приближавшейся ночи решено было отбыть из гостеприимной Пьяченцы на следующее утро.

Однако и на следующий день выбраться из ворот обители удалось только к обеду.

Впереди ехали четверо приданных для охраны гвардейцев в дорожной одежде, то есть без кирас, шлемов, но с мечами на поясе. Все четверо были из сицилийских норманн – крепкие, суровые бородачи. Затем – крытая повозка, запряженная четверкой лошадей. В этом своеобразном доме на колесах размещались сама княжна, баронесса, две монахини и мать-настоятельница. На козлах сидел оправившийся от ран Грицько. Возле повозки ехал командир гвардейцев рыцарь Кармине Паскариелло из свиты папы, новоположенный рыцарь Тимо, его оруженосец Костя, ученый человек Улугбек и не то слуга, не то великовозрастный паж Захар. Замыкали процессию двое гвардейцев, оруженосец итальянца по имени Марко и двое слуг с гужевыми лошадьми, которые везли для путешественников запас провизии и пару бочонков с вином, дегустацией которого Кармине занимался все свободное время.

Впереди было путешествие, которое даже в самые слякотные недели апреля не должно была занять более семи дней. Паскариелло убеждал, что сумеет справиться за три дня.

К вечеру кавалькада выбирала для ночлега одну из бесчисленных маленьких деревушек с обязательным постоялым двором, а днем делала привалы на свежем воздухе, поедая разогретые блюда, взятые с собой на все в тех же постоялых дворах. Ранняя весна с ее слякотью и бездорожьем, на счастье путников, уже прошла. Теперь же старые римские дороги, изредка ремонтируемые местными общинами, находились практически в идеальном состоянии.

На четвертый день путешествия отряд добрался до небольшого села Дерепиньяни, около которого и раскинулась территория общины Святой Марии Магдалены.

Прощание Адельгейды и маленькой Иоланты было долгим, слезливым и полным обещаний и клятв. О содержании разговора остальные путешественники могли только догадываться. Но плач и горячая речь были слышны и за пределами повозки.

Перед тем как за ее спиной закрылись стены обители, бывшая императрица подозвала к себе «своего» рыцаря. Тимофей Михайлович, для которого Адельгейда (после объяснений Улугбека Карловича) навсегда осталась светлейшей княжной, быстро слез с лошади и подошел к стоявшей на пороге обители венценосной послушнице и рыдавшей на ее плече подруге, баронессе де Ги.

– Славный рыцарь, – начала свою короткую речь дочь Всеволода Старого. По мере сил она старалась сдерживать рвавшийся наружу плач. – Славный воин. На протяжении последних недель ты доказал, что достоин своего нового звания.

Адельгейда вздохнула.

– Я уже думала, что не обременю тебя еще одной просьбой, но иногда судьба выше желаний смертных. – Бывшая императрица патетически вздернула подбородок и скрестила на груди руки. – Своим последним приказом я, твой сеньор, требую… хотя нет, прошу тебя, рыцарь, сопроводить и оберегать мою подругу, баронессу де Ги, до ее владений. А также проследить, чтобы при вхождении в права сюзерена не пострадали ее интересы.

Девушка тихо добавила уже неофициальным тоном:

– После этого я освобождаю вас от вассальной присяги мне. Спасибо вам за ту помощь, что вы и ваши товарищи мне оказали. И… можете быть свободны. – Помедлив, она добавила: – Не думаю, что моя просьба займет у вас много времени.

Казак поклонился:

– Усе зроблю як надо, ваше величество. Костьми лягу!

Адельгейда усмехнулась:

– Спасибо вам… И не надо костьми. Надеюсь, мы с вами еще как-нибудь встретимся.

Через минуту ворота за бывшей императрицей Германской империи закрылись. Постояв минуту, кавалькада повернула назад.

После того как венценосная послушница и монахини добрались до обители, гвардейцы и рыцарь Паскариелло отбыли в сторону Альп, спеша догнать свиту понтифика, а «полочане», Грицько и Иоланта де Ги двинулись в сторону побережья. Городок Ги, давший название майорату отца баронессы, находился примерно в двух днях пути от обители.

В долинах Италии царил май. Солнце, достаточно высокое, чтобы прогреть землю, но еще не ставшее безжалостным полуденным убийцей, щедро одаривало каждый квадратный дюйм благословенных полей и лугов, еще помнивших легионы Цезаря и орды вестготов. То тут, то там по пути конного эскорта встречались сохранившие колорит и неповторимость деревушки с их незабываемым очарованием старины. От величественных храмов Рима осталось уже не так много: лишь тонкие арки акведуков, облицованные резным мрамором фонтаны, каменная и кирпичная плитка мостовых – все это говорило о той истории, которую многие в этой стране стремились побыстрее забыть. Так же как их знаменитые предки выстраивали храмы и капища, средневековые ваятели стремились затмить прошлое новоделами. На заросшие лозой искусные барельефы нимф и сатиров смотрели со своих постаментов полными скорби глазами святые угодники. Напротив полуразрушенных храмов Афины и Аполлона высились купола соборов и церквей, на постройку которых часто уходил камень, выломанный из основания этих самых языческих храмов. В кустах шиповника у дороги можно было рассмотреть смутные силуэты языческих капищ, стыдливо замаскированных под дорожные часовни.