Полюс Лорда - Муравьев Петр Александрович - Страница 11

– Высокий каблук и двойная стелька – один инч, – это все, что я могу прибавить.

– Ну, хоть полтора, – попросил я.

– Ладно, только на вашу ответственность, – отвечал он. – Если не сможете носить, пеняйте на себя.

Полутора инчей все же не вышло, но с меня и достигнутого было достаточно.

С чувством совершенно незнакомым я шагал по улице, оглядывая себя в стеклах витрин. Только сущий разиня мог не подметить перемены.

В первое же утро я выяснил, что таких разинь великое множество. Никто на службе не заметил происшедшей метаморфозы. Как я ни старался, сколько ни расхаживал по коридорам, ничто не могло подвигнуть этих черствых ненаблюдательных людей на догадки. Удрученный таким равнодушием, я направился к себе, когда столкнулся с Майком. Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Что с тобой, Коротыш? Ты сегодня какой-то другой!

Я вытянулся вверх.

– Что ты имеешь в виду?

– Да нет, ничего, мне просто показалось, что на тебе новый костюм. – Он виновато пощупал борт моего пиджака.

– Ошибаешься, – сухо отвечал я, – этому костюму уже три года. Ты его видел сто раз.

Впервые я ощутил, что и друг может больно ранить.

– …Человек, – продолжал я, – удивительно устроен; он может заметить пылинку на собственном галстуке, но он же пройдет мимо горы… – здесь я чуть запнулся, – да, пройдет и ничего не увидит.

Мой друг беспомощно развел руками. Он сказал:

– Что ж, ты, пожалуй, прав.

Вот так он всегда! Его добродушие подействовало на меня обезоруживающе. Я принял равнодушный вид и спросил:

– Что ты думаешь о нашей новой коллеге? Майк недолго раздумывал.

– Она очень высокая, – отвечал он, – в ней больше семи футов.

Я насмешливо покосился на него.

– Ты что, снимал с нее мерку? Брови у Майка полезли наверх.

– А ты, собственно, чего раскудахтался? – спросил он. – Тебе она нравится?

– При чем здесь «нравится»? – спохватился я. – Просто это глупо: как только человек немного другой, мы смотрим на него как на какое-то чудо!

И опять Майк согласился:

– Ты прав, Коротыш, это так. – И он молча направился к двери. У порога обернулся. – А все-таки она чертовски высокая!

На следующее утро я приехал на службу раньше. Я так нередко поступаю, когда погода ясная и безоблачная; в такие утра приятно, сидя у окна, наблюдать бодрое шевеление выспавшегося города. Но сегодня, вместо того чтобы пройти прямо к себе, я сделал небольшой крюк и очутился у офиса Дорис.

Она сидела у себя за столом, боком к двери, и смотрела в окно. Услышав шаги, она едва повернула голову и окинула меня невидящим взглядом.

– Доброе утро! – Я постарался выговорить приветствие возможно дружелюбней. – Надеюсь, я не помешал?

– Нет, ничего… Вы сегодня раньше приехали…

Я сделал несколько шагов в ее направлении и, удивленный, остановился: в глазах у девушки стояли слезы.

– Что с вами? – спросил я.

– Ничего… Почему вы спрашиваете? Я медленно опустился в кресло.

– Вас что-то гложет… – неуверенно начал я, плохо себе представляя – как развернется этот неожиданный разговор.

Не глядя на меня, Дорис поднялась и, пройдя к окну, остановилась спиной ко мне. Теперь я ясно, как никогда еще, увидел всю ее целиком, стройную и высокую, застывшую на светлом фоне как темная статуя.

Усилием воли я отогнал от себя волнующее видение. Я сказал:

– Я вас давно наблюдаю и отлично понимаю – что вас мучит.

Дорис резко обернулась: в глазах у нее мелькнули вызов и испуг.

– Что вы понимаете?… О чем вы?

– Я знаю, что вы одиноки и несчастны. Вот и сейчас, глядя на вас, я поражаюсь капризу судьбы, которая не дала вам и доли того, на что вы вправе рассчитывать…

По мере того как я говорил, я все яснее испытывал незнакомое волнение. Я чувствовал, что мои мысли отливаются в какие-то новые жесткие формы, а слова попадают в цель, как метко брошенные камни.

– … Вы не похожи на них, – продолжал я, – а этого люди не прощают. Примите это как неизбежное, ответьте равнодушием, не бойтесь своей исключительности! Ведь, право же, лучше застыть чудесным изваянием, чем вечно ощущать свою зависимость от толпы.

Я еще не сказал главного, но и того, что у меня вырвалось, оказалось более чем достаточно. Удивление, боль, возмущение – все это, как в сложном калейдоскопе, отразилось на лице у моей слушательницы. На момент она приподняла руки – то ли останавливая меня, то ли защищаясь.

– Что вы говорите… Зачем вы… Не нужно! – только и могла выговорить она, но тут же спохватилась и прибавила: – Оставьте меня, сию минуту! Я не хочу вас видеть!

Я встал. Я чувствовал, что семя брошено на благодатную почву. Уже в дверях я обернулся.

– Разговор наш еще не окончен, и я надеюсь… – начал было я.

– Уходите, пожалуйста! – В голосе Дорис теперь прозвучала мольба.

Только очутившись в коридоре, я понял, чего мне стоила эта маленькая «победа». В висках стучало, ноги подгибались, глаза были притянуты вниз тяжелым балластом. Я шел, накрытый стеклянным колпаком, прочно отделенный от остального мира.

Хорошо, что в мой офис смотрело солнце. Стоя у окна, я вскоре почувствовал, как колпак оттаивает. Вот уж могу управлять руками, и вовремя, потому что не буду же я стоять здесь вечность! Я уселся за стол и стал вынимать из ящиков рабочие папки.

Часам к десяти заскочил Джо. Подойдя ко мне, он хитро подмигнул:

– Видите, я был прав…

Я недоумевающе посмотрел на него, а он продолжал:

– Помните, я говорил, что к нам назначат нового начальника?

– Помню, и что же?

– А то, что так оно и вышло.

– Эд Хубер?

– Он самый. Сегодня объявят официально.

Я не успел спросить, откуда у него эти сведения, потому что в тот же момент Джо выскочил и понесся дальше.

Он и на этот раз не ошибся. К двум часам наш отдел был созван на митинг.

Я всегда скучаю на таких людных встречах. Не могу понять, зачем так много говорят там, где и без разговоров все запутано. Ведь если начальник хорош, то зачем его тревожить! А если негоден, зачем уверять, что перевод – повышение?

Из последних сил я держал глаза открытыми, когда нам представляли нового «босса». Ничего особенного в нем нет. Зато он прочно прикреплен к земле; все в нем смотрит вниз: и подбородок, и губы, и нос, свисающие брови, заостренная прядь волос. Я уверен, что и пальцы у него на ногах согнуты крючками вниз.

Он еще молод – года на три старше меня, но это не прибавляет ему искренности; он смотрит исподлобья, и взгляд у него неприятный. Рост – шесть футов восемь инчей, то есть такой, при каком у мужчины развиваются лицемерные качества: при начальстве сутулится, а с остальными высокомерен.

Казалось бы, тема никчемная, но эти соображения испортили мне настроение. Я вернулся к себе расстроенный. На столе лежала записка: звонила миссис Беркли! Я улыбнулся: как это я сам не подумал? Ведь именно сейчас мне нужно было услышать живой человеческий голос.

Я набрал знакомый номер. Мне стало хорошо, и образ Салли, тихий и ясный, закрыл все остальное. Наконец она отозвалась:

– Это ты, Алекс?

– А тебе что, звонят и другие мужчины?

– А почему бы и нет? – смеялась она. – Они мне целыми днями звонят. Поэтому ты, наверное, и не смог дозвониться ко мне весь месяц.

– Ты говоришь ужасные вещи, – отвечал я в том же тоне. – Что с тобой?

– Ничего. Просто мне весело, когда звонят.

– Понимаю. Что ты сейчас делаешь?

– Поливаю моих любимцев внизу.

– И что же они?

– Думаю, им это нравится. Только с одним неблагополучно.

– Кто это?

– Карликовая чинара, что Брауны подарили мне на Рождество. Понимаешь, все тянутся к свету, а она все назад, в темноту. Нижние ветки совсем засохли… Ты слушаешь?

Я молчал.

– Алекс!…

Но я уже оправился. Я сказал:

– Быть может, деревцу там душно? Почему не переставишь его в гостиную? Впрочем, тебе виднее. Так что ты хотела сказать?