Полюс Лорда - Муравьев Петр Александрович - Страница 29

– Это неверно! – снова воскликнул Поль. – Он никуда не мог бежать, потому что мы его связали.

Его просто-напросто убил Стэн! Если не верите, спросите у него! – Поль показал в сторону Пата. Тот помолчал, потом произнес нетвердо:

– Я не видел… Я оставался с тем, другим.

– Но вы же помните… – хотел продолжить Поль, но Брут резко оборвал его:

– Прекратите истерику! – И затем, обращаясь к остальным, сказал: – Мне нечего добавить. Печальное или, во всяком случае, нежелательное происшествие! И, конечно, я сделаю все, чтобы ничего подобного не повторилось. Вас это устраивает? – отрывисто кинул он в сторону Поля.

Поль был вконец смущен и напуган.

– Я ведь только хотел… – Ой еще что-то пробормотал и затем торопливо сунул свой билет в коробку.

Хотя решение и на этот раз было единогласным, выступление Поля оставило у присутствующих нехороший осадок. Сомнений не было: корабль наш наскочил на первый риф, и теперь все зависело от искусства капитана.

Я посмотрел на Брута: он держался спокойно, на его бесстрастном лице напрасно было искать следы колебаний.

ГЛАВА 13

Как-то на неделе, вернувшись с обеда, я нашел на столе красную телефонную записку. Звонила Салли; небольшой квадратик наверху – «перезвонить!» – был перечеркнут, а ниже была приписка: «спешно!»

Я сразу подумал об отце: в последнее время он постоянно недомогал, в большой мере по своей вине, так как, несмотря на запреты врача, продолжал много курить, да и выпивал лишнее.

Салли, видимо, дежурила у телефона; когда я позвонил, она сразу сняла трубку.

– Алекс, с отцом плохо! – зашептала она.

– Что случилось?

– Удар!… Сперва сердце, а потом паралич!

– И что же, что с ним сейчас?

– Отвезли в больницу. Я только что оттуда. Ты приедешь?

– Конечно, сейчас же выезжаю. И не волнуйся, хорошо?

Этот короткий разговор помог Салли оправиться, и она уже более спокойно ответила:

– Да, да, не буду и… я заеду за тобой на станцию. Через полчаса я мчался автобусом на север.

День был хмурый – вот-вот задождит. Легкая серая мгла закрывала даль, дорога казалась грязнее, чем обычно, и на нее выплывали за поворотами затерявшиеся среди неяркой зелени домики.

Мне было тоскливо, как и прочим пассажирам, – об этом свидетельствовали их скучающие лица. Да и шофер был человек невеселый, на вопросы отвечал неохотно, ежеминутно тянул носом и вытирал салфеткой основательно облысевший череп.

От нечего делать я считал секунды между проносящимися мимо столбами: четыре, три, шесть, опять четыре; некоторые столбы были поставлены чаще, и это сбивало с толку. На проводах сидели воробьи – самые скучные и никчемные воробьи, каких мне когда-либо приходилось видеть. Их предки, подумал я, были жизнерадостней, так как при конной тяге у них находилось на дороге много полезных занятий.

Салли ожидала меня у автобусной остановки. За ее улыбкой я почувствовал тревогу.

– Ты обедал? – спросила она и, услышав, что обедал, прибавила: – Тогда заедем домой на кофе! Это – по дороге, а в больницу еще рано.

Мне всегда казалось, что отец ничего не добавляет к обстановке и к самой атмосфере в доме. Он как-то не сживался с местом и вещами, хотя непрестанно грезил всяческими улучшениями. У него не было ни любимого угла, ни кресла, а кабинетом он пользовался больше для представительства. Да и его общество часто меня тяготило. Теперь, неожиданно, я остро ощутил его отсутствие: в доме было пусто, вещи и мебель стали плоскими, а Салли, хозяйничавшая за столом, показалась мне совсем маленькой и затерянной.

Окна покрылись мелкими каплями дождя. Салли зажгла лампу, и мы принялись за кофе.

– Ты говорила с доктором? – спросил я.

– Да, он объяснил, что началось с сердца, а потом произошел разрыв кровеносных сосудов в мозгу. Я плохо поняла. Ты с ним сам поговори, хорошо?

– Конечно.

Еще через четверть часа мы садились в машину. Дождь усилился, воздух потемнел, и только мокрая крыша светлела на фоне серого неба.

Ехали недолго; вскоре увидели впереди белый корпус больницы.

– Нам влево, – тихо обронила моя спутница. В приемной стояла тишина; несколько человек

сидели в креслах и на диване. Кафельный пол блестел. Справа, возле лампы, возился на полу ребенок, и хоть делал он это тихо, мать, молодая женщина с печальным лицом, рассеянно его одергивала.

Мы взяли пропуска и поднялись на второй этаж. Там было оживленней: бегала прислуга, пересмеивались молоденькие сестры. Высокий худой старик, в больничном халате, бродил по коридору, стуча костылями и заглядывая во все двери. Пахло лекарствами, свежим бельем и застоявшимся с обеда воздухом.

– Как мой муж? – тихо, в сторону, спросила Салли у сестры, и та, сверкнув на меня глазами, так же тихо ответила:

– Ничего, он, кажется, в сознании. Салли сунула ей что-то в руку.

– Не спит?

– Думаю, нет. Проходите!

Мы вошли в небольшую комнату с одной кроватью, скрывавшейся, за пластиковой занавеской. Здесь было полутемно; в окна с полуопущенными жалюзи скупо проникал свет. Мы подошли к постели.

Отец лежал на спине с открытыми, устремленными в потолок глазами. Одеяло, с выглядывающей из-под него простыней, было скомкано на животе, рубаха расстегнута, открыв светлую полоску на груди, давно не знавшей загара. Он явно нас не видел.

– Эй! – прошептала Салли и склонилась над лежащим. Отец не реагировал, и она повторила громче: – Эй!

Прошло с полминуты, прежде чем ее голос дошел до сознания больного; голова его дрогнула и чуть повернулась в нашу сторону. Глаза не отрывались от потолка.

Салли нежно погладила его по волосам.

– Узнаешь? f

Теперь глаза медленно, с трудом, двинулись по потолку, пока не остановились на Салли, потом на мне.

– Здравствуй, отец! – сказал я негромко.

Он долго рассматривал меня, что-то соображая, и затем, совершенно неожиданно, произнес:

– Черт!… – и слегка улыбнулся.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я. Отец отвечал с трудом и не сразу:

– Ничего… о'кей… вот только голова… – И вдруг болезненно застонал; лицо сморщилось в гримасе, нижняя губа вытянулась вперед, закрыв верхнюю, веки опустились.

Заглянувшая в комнату сестра заторопила нас:

– Лучше уходите! По-видимому, еще рано!

Доктора прождали около часу. Он опоздал и теперь торопился с обходом больных. На наши вопросы рассеянно отвечал:

– Ничего не могу сказать. Думаю, паралич временный. Вопрос теперь – как поведет себя сердце. Будем надеяться… – И еще что-то в этом роде.

На обратном пути Салли плакала; я утешал ее как мог.

К концу недели отец пришел в себя. Голос у него был тихий, да и весь он ослаб и теперь лежал бледный и осунувшийся. Но речью овладел. Когда Салли вышла из комнаты, он обратился ко мне:

– Теперь ты должен перейти к нам в фирму, Алекс! Ханс хороший работник, но положиться на него полностью нельзя. Мне нужен в деле свой человек! Хорошо?

Я ожидал этого, и ответ – положительный ответ – у меня был готов заранее. Вместо этого я сказал другое:

– Хорошо, только при одном условии.

– Каком? – удивился отец.

– Мы возьмем Кестлера!

Мои слова были для него неожиданностью; он так и застыл с раскрытым ртом. А я добавил твердо:

– Иначе я не могу!

Отец продолжал изумленно смотреть на меня, затем отвернулся и долго лежал, ничего не говоря. Потом, не оборачиваясь, зло и капризно буркнул:

– Бери! – И больше не проронил ни слова.

Не откладывая, я сообщил нашему шефу, что покидаю службу. Ларри выслушал молча и только под конец сказал:

– Что ж, очень жаль, но это так понятно. – И пожелал мне успеха.

Затем я рассказал о предстоящей перемене Майку. Он был искренне огорчен и долго смотрел мне в рот, словно надеясь, что мое сообщение обернется шуткой. Поняв, однако, что это всерьез, он сокрушенно вздохнул:

– Мне будет чертовски тебя не хватать, Коротыш. – А я, чтобы его утешить, отвечал: