Комендант мертвой крепости - Аренев Владимир - Страница 43

43

— Если учитель, госпожа Синнэ и комендант коптятся из-за каких-то своих прыщей в голове, это их дело. — Конопушка снисходительно хмыкнул. — Пусть себе. Главное, теперь им будет не до нас. — Он почесал шею, на которой обожжённая кожа уже начала облазить. — Ещё бы как-то извернуться и придумать, где искать.

Ярри с тоской посмотрел на город. За этот длинный день его отношение к здешним руинам изменилось. Из таинственного Шэквир вис-Умрахол стал унылым и обыденным, хотя и не перестал быть пугающим. Сейчас он напоминал Ярри громадный таз, до краёв заполненный песком, жарой, смрадом старых вещей, пота, жучиных желёз; он блестел на солнце и крошился, превращаясь в прах. Лишь тонкие башни продолжали стоять — и, наверное, самые крепкие из них уцелеют даже через сотни лет, когда дома и крепостные стены, окончательно смешавшись с песком, станут частью пустыни. Только башни…

— Я знаю, — сказал он Конопушке. — Знаю, где искать.

Из архива Хромого

фарс «Вдова дровосека»

На сцене пантомима: дровосек рубит костяное дерево, оно падает на него. Тело дровосека кладут на ноши и под аккомпанемент рыданий молодой вдовы выносят за кулисы.

Вдова возвращается.

ВДОВА

Ах, как судьба несправедлива: Я молода и я красива, Но муж мой, год лишь миновал, В мир призрачный убёг, нахал! Его винить я не должна бы, Но без костей язык у бабы. А что без кости у мужчин – Того лишилась я. Один Лишь жрец меня и утешает… Речами — более ничем. А святость у него большая, Манит — не отвести очей! Рункейров, более ничей, Лишь Праотца он обожает. Но… ах! Не отвести очей!..

(В дверь стучат, входит жрец.)

ЖРЕЦ

И вновь пришёл я отпевать Безвинно павшего супруга.

ВДОВА

Ах, не застелена кровать. Лишь скорбь одна — моя подруга, Лишь с ней мне ночи ночевать.

ЖРЕЦ

Да, нет печальнее недуга, Чем о супруге горевать.

(в сторону)

Но стать вдовы!.. И — о! — кровать!..

(вдове)

Уж третий день его мы ждём. Пою псалмы — а вдруг услышит! Из мира призраков придёт, Воскреснет, встанет и задышит…

(в сторону)

Ну нет. Сегодня ввечеру Я слёзы вдовушке утру!

(вдове)

Так вот, о праведных молитвах: Вся суть тут в том, чтоб…

(обрыв листа)

Сиврим Вёйбур

На третий день отряд окончательно распался. Те немногие, кто работал в библиотеке, являлись в лагерь только чтобы переночевать; скоро, думал Сиврим, вообще перестанут приходить, будут просто присылать кого-нибудь за припасами и водой. Ещё через пару дней так и сделали.

К счастью, цистерны, которую один из мальчишек нашёл в подвале заезжего двора, должно было хватить с лихвой. Вода в ней оказалась на удивление чистой, пусть даже и была со странным пряным привкусом. Так или иначе, выбирать не приходилось: все колодцы Шэквир вис-Умрахол давным-давно пересохли. Видимо, во время Разлома что-то там сдвинулось глубоко под землёй, и вода ушла навсегда.

Безделие выматывало сильнее иной работы. Безделие и постоянный шорох отовсюду. Чтобы хоть чем-нибудь себя занять, по очереди отправлялись бродить по ближайшим домам. Собирали всякий хлам, мелкие безделушки. Железнопалый, узнав об этом, рассеянно проворчал, чтобы вели себя поосторожней, в этих руинах всё непрочно, ещё не хватало потом тащить до Шандала двух-трёх искалеченных придурков.

Бйотти Краснобай едва не погиб под завалом: сунулся в бывший бордель, что-то там такое углядел, толкнул дверь в комнату — и чудом сумел увернуться от рухнувшей с потолка балки. Вечером рассказывал, храбрился, но чаще обычного прикладывался к фляжке. Назавтра вызвался отвезти в библиотеку еду и не утерпел:

— Глядите, неплохо, а? — показал ожерелье из блескучих камешков. В утренних лучах оно сверкало, аж глазам было больно. — Как считаете, наш архивариус монетку-другую за него подкинет?

Бйолал толкнул его и кивнул на подходившего Хродаса. Потом что-то вполголоса сказал, Сиврим точно не расслышал, но вроде как:

— За языком-то следи.

Никто не удивился, не спросил у Краснобая, зачем бы Хромому ожерелье. Для кого бы вдруг.

Стало быть, всем всё очевидно. Просто Сиврим, пребывавший в собственном, персональном кошмаре, с каждым днём всё глубже погружавшийся в эту трясину, — не заметил, что они уже знают.

Сиврим жил в лагере — но существовал как бы отдельно от прочих. Вставал до рассвета. Первым делом брился, тщательно и медленно. (С непривычки один раз таки порезался, слева, возле уха.) Завтракал, потом доставал небольшой арбалет, который вручил ему Осенний Дар; чистил от пыли и песка. Спускался во внутренний двор, тренировался в стрельбе. Иногда — часто! — замирал с арбалетом в руках и стоял какое-то время, представляя… разное.

По совету алаксара, Сиврим продолжал, «раскрыв пошире глаза, думать и сопоставлять». Он-то видел, как изменились отношения между Хромым и Синнэ. Кровь Рункейрова, теперь сообразил: только слепой этого бы не заметил! Они обращались друг к другу с такими деликатностью и тактичностью, словно имели дело с хрупким цветком, который роняет лепестки от одного лишь касания. Этим цветком, понимал Сиврим, стервенея от беспомощности, от зависти, были чувства Хромого и Синнэ.

Не знал, насколько далеко у них зашло… хотя нет, знал. Дело не в том, переспали эти двое или ещё нет. Той ночью в библиотеке они открылись друг перед другом так, как только могут открыться два незнакомых андэлни. Их близость была близостью другой природы, нежели у любовников, — глубже, интимней. Оба понимали это (и Сиврим понимал, жалея, что понимает) — отныне их связывали много более тонкие узы. Так спасший жизнь другого оказывается его кровником и печётся о спасённом больше, чем о самом себе.

Когда они обращались друг к другу, в их словах не было и намёка на близость. То же — в поступках и жестах. Но близость и теплота были в молчании, во взглядах, в том, что не сказано.

Сиврим не сомневался: рано или поздно они сойдутся. Но это уже не будет иметь никакого значения, станет всего лишь логичным развитием и завершением… или началом чего-то большего, что бесповоротно изменит их жизни.

Готов был выть от отчаяния, ведь он, сколько ни старайся, никогда не станет для Синнэ кем-то вроде Хромого.