Бери и помни - Булатова Татьяна - Страница 28

«Morocco», – прочитала она на одной из съежившихся корок чудом сохранившуюся наклейку. В Дусином сознании черный ромбик с желтой надписью никак не ассоциировался со старостью. В таком случае получалась уж очень жизнерадостная старость.

«Ерунда какая, – вдруг неожиданно для себя успокоилась Евдокия и начала про себя считать пролетевшие мигом года. – Я ж с двадцать пятого. Сейчас восемьдесят третий. Минусуем… Получается пятьдесят восемь… Где ж старость? В пятьдесят восемь…» – пораскинула мозгами Ваховская и попыталась представить, что положено делать в пятьдесят восемь.

Ничего не получилось. Тогда Евдокия прилегла на кровать и попыталась представить себе старуху, чтобы понять степень соответствия себя нынешней нарисованному образу.

Старухи, по мнению Дуси, предназначались для того, чтобы сидеть на лавочке у подъезда, опершись на посошок. Самое большое, на что были они способны, считала она, за детьми присмотреть и чужого в дом не пускать. И одеты были подобающе эти сторожевые старушки: юбки до пят, кофты в жару и платочки – или белый в крапинку, или в цветочек.

Ничего подобного в Дусином гардеробе не числилось: платки она не носила, если только в церковь или на поминки, предпочитала парусиновые панамы и соломенные шляпы. С размером Евдокия никогда не мелочилась: сомбреро не сомбреро, но от солнца защищало. Никаких тапок на ногах: в огород – кеды, по городу – ботинки. С туфлями одна морока – редкий для женщины размер, даже и не спрашивала у продавцов, все равно откажут, а то и еще лучше предложат в магазин «Богатырь» сходить. А то она, Дуся, его не посещала! Ведь он же мужской.

Кофты? Упаси боже! Только жакеты. Пусть и старомодные, скроенные в местном ателье, зато строгие и лаконичные. Шаль? Бывало. Но своя, самовяз, такая, что на первый бал надеть не стыдно.

Грех, правда, один за Дусей водился, но такой, что однозначно отнести его к проявлениям старости и нельзя. Порой Евдокия мерзла. (Ну и что же? Римма, так та все лето в шерстяных носках ходит, и ничего…) Поэтому-то и надевала под рубашку мужское теплое белье с начесом небесно-голубого цвета, а иногда даже в нем спала. «Подходит?» – разбиралась про себя Ваховская, но внутреннего согласия не обнаруживала.

Вконец запутавшись, достала паспорт, пенсионное удостоверение, проверила дату рождения, внимательно изучила фотографию и осталась довольна: на ней вообще не было возраста – поди разбери. Один скажет – сорок. Другой – пятьдесят. Третий – семьдесят. Что хочешь говори, а так с ходу причислять ее к старухам рановато.

– Погодите пока, – непонятно кому вслух произнесла Евдокия и подошла к зеркалу.

Все такая же, как и раньше. Только вот седина по вискам брызнула, брыли обозначились и шея… «Выдает все-таки шея», – впервые согласилась Ваховская с распространенным мнением, откуда берет свое начало женская старость. И то потому, что впервые рассматривала себя в таком ракурсе, да еще с таким пристрастием.

«Ничего не попишешь», – смирилась Дуся и перекрестилась на икону ангела-хранителя, привычно проговорив:

– Ангел мой, Хранитель мой, будь всегда со мной. Ты впереди – я за тобой. Аминь.

При слове «аминь», показалось Ваховской, прямо там, на иконе, ангел поджал губы и строго посмотрел на изрядно поднадоевшую ему за столько лет рабу Божию Евдокию: «О чем ты, тетка?» – «И правда, о чем это я?» – сама себе удивилась Дуся и, нацепив юбку, вышла в коридор.

– Римма… – робко, негромко позвала она Селеверову, пытаясь определить, где находится хозяйка квартиры. Вместо Римки вылетела Лёка и прыгнула на Дусю, обхватив ее руками за шею.

– Дуся-Дуся-Дуся… Обедать уже? – пропела любимица.

– Неужто оголодала?

– Ужас просто! Ты чего принесла? – Элона заглянула в корзинки, прикрученные к тележке, и легко пнула армейский рюкзак, надувшийся брезентовыми чирьями. – Яблоки?

– Всего полно, – ушла от ответа Евдокия и расцепила девичьи руки.

– Давай помогу, – с готовностью предложила Лёка и попыталась расстегнуть рюкзак.

– Что ты! – коршуном бросилась к ней Дуся. – Тяжесть какая! И думать нечего.

– Тогда давай есть, – безапелляционно завершила разговор Элона и поспешила в кухню, созывая домашних: – Обе-э-э-э-дать! На-ро-о-од!

– Погоди, погоди! Я ж не готовила. Сразу с поезда, почитай, на дачу – собрать, что осталось… Месяц ведь не была.

– И что? – с вызовом прокричала Лёка из кухни. – Не есть, что ли, теперь?

Вышла Римка, выглянула в прихожую, покрутила пальцем у виска, увидев Дусину добычу. И язвительно поинтересовалась:

– Опять к станку? Опять к мартену? На меня, знаешь, не рассчитывай.

Можно подумать, на нее кто-нибудь когда-нибудь рассчитывал?! Да упаси боже. Дуся так радела за свой урожай, так была озабочена «вкуснятинкой на зиму», что с легкостью, как это всем казалось, простаивала около плиты в адскую июльскую жару, а потом – в первую половину сентября. Она одна обслуживала собственное производство-конвейер, Селеверовы ждали ее только на выходе, как говорят в дегустационном зале. Консервированные огурцы, помидоры, ничем не уступающее болгарскому лечо, фаршированные перцы, клубничное, смородиновое, малиновое (это ж лекарство!) варенье и масса других наименований фиксировались Дусей в особой тетрадке, служившей гастрономическим дневником.

«День рожденья, – рассуждала Ваховская. – Как ни крути, банка огурцов, банка помидоров, банка лечо, сок…» А то и больше! Олег Иванович, поднаторевший в распределении пайков и материальных благ между партийцами, с такой же легкостью распоряжался сделанными Дусей на зиму запасами.

– Евдокия! – кричал он из кухни. – Чо там у тебя? Давай на стол… Да не жмись!

Дуся и не «жалась», щедро выставляя перед чужими, но нужными, как выражалась Римма, мужиками свои кулинарные шедевры, не замечая, как нивелируется время: растила лето, готовила сутки, съедали за пять минут.

– Угощайтесь! – радела Евдокия за репутацию Хозяина и открывала банку за банкой.

На следующий день Римка проводила очередной ликбез, выговаривая Дусе:

– Ты б еще им денег дала…

– Да жалко, что ли? – оправдывалась безгранично щедрая Ваховская.

– Дура ты, Дуся, – по-свойски обрывала ее Селеверова и заглядывала в холодильник. – Все сожрали.

Примерно так же Римка комментировала и дочерние посиделки с друзьями.

– Хватит сюда всякую шушеру водить, – прикрикивала она на девочек, нечаянно перенявших Дусину щедрость по отношению к гостям. – Нажрутся и сидят…

– Пусть сидят, – робко парировала Евдокия, радовавшаяся всему, что радовало ее воспитанниц. – Уж лучше дома, чем…

– Что чем? – взвивалась Селеверова. – Устроили здесь малину… Как медом намазали…

– Рим-ма! – укоризненно восклицала Дуся и подавала завтрак хозяйке.

– Скоро сорок лет Рим-ма, – передергивала ее Селеверова и брезгливо крутила в руках бокал. – Опять не промыла, – протягивала она его Ваховской и кривилась: – Не видишь, что ли?

– Да вроде мыла, – извинялась Дуся и заглядывала в него.

– Вот именно что вроде, – подытоживала Римка и ковыряла ложкой геркулесовую кашу. – Опять на молоке варила?

– Чуть-чуть, – признавалась Ваховская, старавшаяся, чтобы было вкуснее.

– Вот и ешь ее сама! – сердилась Селеверова и отодвигала от себя тарелку.

– Яички сварю? Всмяточку? – не сдавалась Евдокия, назначившая себя вечной дежурной по кухне.

– Не надо, – обижалась Римка и вылезала из-за стола.

– Желудок испортите, – предупреждала Дуся и пыталась усадить ее на место.

– И так уже испортила, – жаловалась Селеверова и повторяла попытку.

Евдокия ей не мешала и включала радио.

– Глухая, что ли? – огрызалась напоследок Римка и убавляла звук так, что из приемника доносилось только потрескивание.

Иногда на Селеверову нападало безудержное рвение, и она объявляла генеральную уборку, в процессе которой становилось ясно, что это именно Дуся «загадила унитаз», «весь пол в ванной», «всю посуду» и, разумеется, стены, на которые «приличные люди жирными руками не опираются». Чтобы не мешать Римке, Евдокия хоронилась у себя в комнате и отгадывала кроссворд, обводя в кружочек правильно угаданные вопросы. За этим занятием Ваховская могла провести весь день, пытаясь соблюдать предложенные Риммой правила игры: «каждый сверчок…»