Бери и помни - Булатова Татьяна - Страница 30

– Ты чего там делаешь?

– Ничего, – делано равнодушно сообщила младшая Селеверова.

– Смотри у меня! – для проформы пригрозила соседка. – Все матери скажу…

«Точно, она!» – утвердилась в своих подозрениях Лёка и, как только голова соседки исчезла в окне, накопила полный рот слюны и с наслаждением плюнула еще раз.

– Да что же это такое! – возмутилась ревнительница цветочного спокойствия и снова задрала голову. Наверху никого не было.

– Анжелочка… – скреблась в комнату к сестре Элона, терпеливо пытаясь дождаться ответа.

Лика молчала.

– Анжелочка, – повторила младшая Селеверова и тоненькими пальчиками с перламутровыми ноготками затарабанила в дверь. – Пусти, пожалуйста.

Не тут-то было. Из соседней двери выглянула Дуся и шепотом пробасила:

– Так входи. Все равно не откроет…

Элона приоткрыла дверь в комнату и обнаружила сестру, которая лежала на кровати лицом к стене.

– Анже-э-э-эл… – Лёка присела рядом. – Ну прости меня… Пожалуйста.

Анжелика молчала.

– Я знаю, что это не ты… – виновато призналась Элона и дотронулась до ее плеча. – Прости, пожалуйста.

Лика повернулась лицом к обидчице и, сверкнув воспаленными глазами, прогундосила:

– Я же тебе говорила.

– Говорила, – покаянно согласилась Элона.

– Что не я…

– Не ты…

– А ты на меня всех собак повесила!

– Я не специально…

– Ты всегда не специально…

– Правда, не хотела.

– Ага, знаю я, как ты не хотела.

– Ну правда… – в очередной раз покаялась Элона. А потом, не выдержав, добавила: – Ты, между прочим, тоже на меня орала. И на Дусю.

– А ты бы не заорала? – глухо поинтересовалась Анжелика.

– Да я б тебя убила! – радостно сообщила ей сестра, чувствуя, что дело идет к примирению.

– Нельзя так говорить! – встряла Дуся, подслушивавшая под дверью, чем вызвала у своих любимиц приступ безудержного веселья.

– А подслушивать нехорошо! – заверещали обе Селеверовы и запрыгали на кровати.

– Я и не подслушивала, – с готовностью наврала Евдокия. – Просто мимо проходила. Слышу, Лёка тебя убить грозится. Ну, думаю, всё. Страшный суд настал. Пришлось заглянуть, от греха подальше…

– Хватит врать, Дуся! – переглянувшись, засмеялись девочки. – А то мы тебя не знаем!

– А то знаете?! – вступила в словесную игру Ваховская, радуясь, что все так хорошо закончилось.

– Знаем, – дружно ответили Селеверовы и начали хохотать.

– То-то же! – погрозила им пальцем Дуся и исчезла за дверью, положившись на «милость Божию».

Старшая школа (девятый-десятый класс) пролетела еще быстрее, чем предыдущие восемь. Чем взрослее становились Анжелика и Элона, тем капризнее вела себя Римка, упрекая дочерей в равнодушии, мужа – в пьянстве, Дусю – в нечистоплотности и глупости.

Нет, конечно, в глаза грязнулей она ее не называла, но чуткая Евдокия читала этот упрек в любом Риммином действии. Предоставленная сама себе в течение всего дня, Селеверова только и делала, что ходила за Дусей по пятам и, вздыхая, наводила чистоту.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Олег Иванович, обнаружив, что жена брезгливо рассматривает оборотную сторону тарелок, пытаясь соскрести с них несуществующий жир.

– Посмотри, – протянула тарелку Селеверова.

– Ну…

– Все загадила, – пожаловалась Римка супругу и с грохотом стала выгружать из шкафа посуду.

– Что вы делаете, Римма? – растерялась Евдокия, пять минут тому назад вымывшая и вытершая несколько столовых приборов.

– Ничо, – отмахнулась от нее Селеверова и засыпала тарелки содой.

Примерно то же самое Римка предпринимала после всякого похода Дуси в уборную. Услышав шум смывного бачка, Селеверова хватала чистящий порошок «Санитарный» и неслась на всех парусах, дабы обеззаразить унитаз от нашествия вредных микробов.

– Что вы делаете, Римма? – по первости с недоумением интересовалась Ваховская, пока не поняла, в чем дело.

Но отказаться от туалета так же, как два года тому назад отказалась от ванны в пользу общественной бани у Пожарной каланчи, она не могла. Поэтому Дуся терпела до последнего, пока не прижмет с такой силой, что недолго и до конфуза.

Брезгливость Селеверовой приобрела гипертрофированные формы и отчасти передалась домашним. В особенности Анжелике, повторявшей за матерью все манипуляции, призванные намекнуть Евдокии, что надо быть аккуратнее. И только почти не бывавший дома Олег Иванович долго не мог понять причины вечного Римкиного раздражения и Дусиной подавленности. Но зато когда до Хозяина дошел весь смысл происходящего, он сгреб жену за ворот халата, волоком потащил в спальню, швырнул на кровать и потребовал объяснений.

– Ты что? – сдвинул брови немногословный Селеверов. – С ума сошла? Она тебе что сделала?

– Мне? – как бывало в барачной молодости, с вызовом полюбопытствовала Римка.

– Тебе!

– Мне-то… Хорошо тебе говорить, – завела свою песню Селеверова. – Тебя целыми днями дома нет, а она у меня все время перед глазами в засаленном фартуке и…

– И что? – перебил жену Олег Иванович.

– И то. Если бы не я, вы бы со своей Дусей уже грязью заросли. В туалет пойдет – накапает. Перешагнула – пошла. Даже не заметила. В раковину свои волосы седые смывает и не убирает. Посуду всю засрала – перед людьми стыдно…

– А перед людьми тебе не стыдно десять лет дома сидеть, хреном грушу околачивать и на старухе верхом ездить?

– Какая же она старуха? – язвительно уточнила Римка. – Самый сок. Шестьдесят.

– Я посмотрю, какая ты в шестьдесят будешь.

– Я-то? – осклабилась Селеверова. – Такой точно не буду.

– Ка-а-акой? – взревел Олег Иванович.

– Та-а-акой! – заорала Римка.

– Ка-а-кой? Ну! Говори…

– Зассыха! – выкрикнула Селеверова и вскочила с кровати.

– Т-ты… т-ты… – начал заикаться Олег.

– Ну… Кто я? – наскакивала на него жена.

– Сука ты барачная, – буднично, без надрыва сообщил Селеверов и хлопнул дверью.

– Сука, говоришь, барачная, – повторила Римка и подошла к зеркалу. – Ну-у-у, это мы еще посмотрим, – пригрозила она собственному отражению и расправила смятое покрывало. – Посмотрим…

К началу выпускных экзаменов в семье наступило временное зыбкое перемирие. Зыбкое настолько, что становилось страшно перед неумолимо надвигавшимся будущим, по отношению к которому Римка прошипела свое «посмотрим» и затаилась, словно перед атакой.

Евдокия же так далеко не заглядывала и провожала девочек на очередной экзамен как на Голгофу, путь на которую пыталась подсластить обязательной шоколадкой под названием «Кофе со сливками».

– Чего тебе? – шепотом интересовалась Анжелика у Дуси, тревожно заглядывавшей в комнату ранним утром.

– Не спишь? Учишь?

– Повторяю, – отчитывалась гиперответственная Лика, вступившая в борьбу за медаль.

– Нельзя так, – журила ее Евдокия шепотом, чтобы не разбудить безмятежно дрыхнувшую Элону.

– Спи иди, – отмахивалась Анжелика от беспокойной Ваховской и терла глаза.

– Посижу? – просилась Дуся и, не дождавшись ответа, устраивалась рядом.

– Поспрашивай меня, – требовала Лика и вручала Евдокии тетрадку с билетами.

– Да разве ж я что пойму? – огорчалась Дуся, пытаясь рассмотреть исписанные убористым почерком тетрадные листы.

– А чего тут понимать-то? – сердилась Анжелика. – Открывай на любой странице и спрашивай.

– Не буду, – упрямилась Ваховская и требовала, чтобы Лика легла отдыхать. – Сколько ж можно?

Не выдерживая Дусиного напора, будущая медалистка сдавалась и просила завести будильник на шесть, чтобы перед экзаменом повторить.

– Не буду, – противилась Евдокия. – Четыре уже. Два часа осталось. Давай на семь.

– На шесть! – требовала Анжела, видя, что Ваховская выставила стрелку будильника часом позже.

– На шесть, на шесть, – соглашалась Дуся и оставляла все как есть.

– Зачем так рано? – возмущалась Элона при воплях будильника и поворачивалась на другой бок.