Бери и помни - Булатова Татьяна - Страница 39

Подобное фиаско потерпела и Римка, в неурочный час решившая поспособствовать примирению дочерей. В отличие от Евдокии Селеверова юлить не собиралась, а потому усадила старшую дочь рядом с собой и строго спросила:

– Ну и долго это будет продолжаться? Вы как сдурели, ей-богу! Слова доброго друг другу за все время не сказали, только и шипите, как змеи подколодные.

– А ты чего хотела-то? – посмотрела Анжелика исподлобья на мать.

– Я?

– Ты, ты!

– Мы с отцом хотели, чтобы вы друг друга любили, друг другу помогали, поддерживали. Все ж сестры…

– Так это ж ты во всем виновата, – буднично просто, без всякого вызова проговорила Лика.

– Я-а-а? – не поверила своим ушам Селеверова.

– Конечно, ты. Я же видела, что ты ее больше любишь, больше за нее переживаешь. А меня на отца скинула: твоя, мол, дочь. Ты ей и занимайся. Ты даже в Москву ее сама повезла, а со мной Дусю хотела отправить.

– А как же, интересно, я между вами? Разорвалась бы? Половиной – в Ленинград, половиной – в Москву?

– А не надо было в Москву, – неожиданно жестко высказала матери Анжела. – Это ж было сразу ясно: никуда она не поступит. Но ты ж все равно поехала! Знала, что не поступит, но поехала!

– А ты бы со своим ребенком не поехала? – вскочила Римка.

– Я бы поехала, если бы он у меня один был.

– Это ты своему отцу спасибо скажи! – перешла на крик Селеверова.

– И скажу! – развернулась на сто восемьдесят градусов Лика и ушла к себе.

– И скажи! – проорала вслед Римка и устало бухнулась на диван: – Господи, когда ж все это закончится? Быстрей бы уж уехала! Все нервы вымотала…

По негласной договоренности Олег Иванович в бабьи разборки посвящен не был. В момент его возвращения домой в квартире воцарялись мир и покой, как в африканской саванне в час водопоя. Застав вечером дома обеих дочерей, Селеверов, поужинав, садился на диван и усаживал их рядом, обнимая за плечи.

– Уедешь скоро? – грустно спрашивал отец Лику и гладил тяжелой медвежьей лапой по большой голове дочери.

Анжелика молчала, уставившись в телевизор.

– И ты тоже хороша! – обращался Олег Иванович к Лёке. – Смотри, замуж не выскочи! Вижу, как глазищами своими поблескиваешь. Вся в мать.

– Я-а-а? – делано возмущалась Элона и клонилась к отцовскому плечу, чтобы промурлыкать, какая она смышленая девочка.

Это был домашний театр, искусственное перемирие в благих целях. «Ради отца, – виноватила их Дуся, – можно и потерпеть. Не убудет!» Римка выражалась конкретнее: «Доведете – прокляну». От этого хуже всех становилось Ваховской, верившей в силу материнского слова:

– Не надо бы так, – отваживалась она советовать ей и тут же отводила глаза в сторону.

– Не лезь не в свое дело, – отсекала ее Селеверова и, надувшись, пялилась в телевизор.

День отъезда Анжелики в Ленинград стал Днем великого освобождения от доморощенного лицедейства женского населения четырехкомнатной квартиры. И только Олег Иванович искренне огорчался разлуке с дочерью, потому что в глубине своего заплатанного сердца чувствовал, что в Ульск она никогда не вернется. Пойдет другой дорогой без его, отцовского, благословения, как сама выберет. «Ох и удивит она меня», – сетовал про себя Селеверов и боялся признаться, что ощущает себя если не сиротой, то как-то очень странно. Без привычной пары – «папина дочка».

Сама Лика была на удивление спокойна и доброжелательна даже по отношению к сестре.

– Пиши, – попросила она из вежливости.

– Буду, – так же из вежливости наврала Элона и привычно скрестила указательный и средний пальцы.

– Звони каждую неделю, – деловито потребовала мать и скептически смерила Анжелику взглядом. – И приоденься там. Все-таки ты ж женщина, – скривилась она и секунду поотдыхала взглядом на младшей дочери. – Письма писать не люблю, не умею. Если что срочное – телеграммой. Ну и звони…

И только Дуся, не побоявшись показаться смешной, нелепой, трепетно обняла разом и неожиданно повзрослевшую воспитанницу и заплакала:

– Писать тебе буду. И ты черкни иногда, чтоб душа не томилась. Береги себя, девочка. Если что, скажи – приеду. Помочь там что или сготовить… Развязкой не ходи: стынь там, говорят, страшная и дожди все время. Ноги чтоб сухими были всегда… И на голову…

– Ну Ду-у-ся! – засмеявшись, отстранилась от нее Анжелика, но тут же была водворена обратно.

– Погоди… Возьми вот… – Евдокия попыталась что-то вложить воспитаннице в руку, но вовремя сообразила и засунула девушке в нагрудный карман.

– Чего это? – недовольно пробасила Лика.

– Ничего. Так… От меня… На первое время…

– Деньги, видно, сует, – ревниво отметила Римка и дернула мужа за рукав. – Неужели думает, что мы ребенка без всего отправляем?

– Да успокойся ты, Мусь, – покладисто потрепал Селеверов жену за плечи. – Ну хочет, пусть даст. Лишним не будет.

– Интересно, сколько?

– Сколько бы ни было, – оборвал Олег Иванович и подошел к Дусе. – Ну ладно, Евдокия, не на поминках. Ты ее словно на тот свет отправляешь, так убиваешься.

– Скажете тоже! – сквозь слезы заворчала Ваховская, но хватку свою ослабила и отошла в сторону, приготовившись простоять на перроне до самого конца.

– Может, поедем уже? – чуть слышно, матери на ухо, заканючила Элона и повисла на Римке.

– Пять минут можешь обождать? – рассердилась мать и подошла к Анжелике, около которой склонился Селеверов, что-то той тихо объясняя.

– Подожди… – отстранил он жену и склонился над дочерью еще ниже. – Поняла?

Анжелика поправила очки и с благодарностью выдохнула:

– Поняла.

– Вот так вот, – кивнул головой Олег Иванович и развернул дочь лицом к вагону. – Иди давай, а то поезд тронется.

– Ли-и-ика! – вдруг взвилась Элона и бросилась на шею сестре. – Пока! Может, не поедешь?!

Анжелика беспомощно посмотрела на родителей. Не зная, что делать в таких случаях, она с готовностью обняла сестру и почувствовала, что глазам стало горячо.

– Господи ты боже мой! – взмолилась Евдокия, наблюдая за воспитанницами. – То они ругаются, то они милуются… Ну что за дети за такие! Хватит уже! – прикрикнула она на сестер и замахала рукой Анжелике. – Иди! Иди давай. С богом!

Поезд тронулся, Элона заплакала в голос и пошла рядом. На перроне остались недоумевавшие родители и счастливая Евдокия. Она беспрерывно крестила воздух, в котором медленно двигался хвост фирменного поезда «Ульск – Ленинград», увозившего «ласточку мою писаную».

Первое время отсутствие Анжелики ощущалось всеми довольно остро, отчасти потому, что жизнь стала размеренно предсказуемой и спокойной. Ее больше не сотрясали «боевые схватки» сестер, кухонные перепалки Риммы и Евдокии, вечерние зигзаги Селеверова. Даже на расстоянии Лика умудрилась подчинить жизнь далеких ульских родственников определенному регламенту: каждое воскресенье – сеанс связи, письмо – раз в месяц, адресованное всем и никому конкретно, два раза в год – подробный отчет о результатах сессии и вежливая заинтересованность – «а как там у вас?»

– Норма-а-ально! – кричали все по очереди в телефонную трубку, передавая ее друг другу.

– Когда приедешь? – торопили с ответом родители в январе и июне.

– Не приедет? – робко уточняла Евдокия, с надеждой глядя в глаза Селеверовым.

– Нет, – равнодушно отвечала Римка и вешала трубку на рычаг.

– Ну как же! – шипела Лёка. – Она у нас, почитай, коренная ленинградка. Ей недосуг!

– Ну ты поезжай! – пробовала исправить положение Ваховская и соблазняла Элону открывающимися перспективами: – Эрмитаж, «Аврора», Русский музей, Кунсткамера… Сестра, наконец.

– Ни за что! – декларировала Лёка, не обращая внимания на Дусины уговоры.

– Не зарекайся, – предупреждала ее Евдокия и грозила пальцем.

Так и случилось: на излете третьего курса Анжелика сообщила, что выходит замуж.

– Заму-у-уж? – не поверила Элона материнским словам. – За кого?

– За кого-то Антанаса. Антона, по-нашему.