Уплыть за закат (с илл) - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 54

– Не за что, Брайан. Я знаю, что моя история звучит невероятно, потому-то и не люблю ее рассказывать.

– Брайан, ты разве не слышишь, что последние полчаса я обращаюсь к Теду "доктор"? А злит меня – или, точнее, угнетает – то, что Тед знает о медицине столько, сколько мне и не снилось. И все-таки от этих лекарских разговоров мне захотелось снова вернуться к практике.

Теодор прочистил горло в точности как отец.

– Мррф, доктор Джонсон…

– Да, доктор?

– Я думаю, мои более обширные познания в терапии – вернее, мои познания в более обширной терапии – раздражают вас еще и потому, что вы считаете меня человеком моложе себя. Но я, как уже говорил, только выгляжу моложе. На самом деле я старше вас.

– Сколько же вам лет?

– Я отказался ответить на такой же вопрос миссис Смит.

– Теодор! Меня зовут Морин. (Сил нет с этим человеком!) – У маленьких кувшинчиков большие ушки, – спокойно ответил Теодор. Доктор Джонсон, терапию моего времени не труднее изучить, чем вашу; она даже проще, поскольку в ней меньше эмпирического, и она базируется на разработанной до мелочей, тщательно проверенной теории. Опираясь на эту логически верную теорию, вы могли бы очень скоро усвоить все новые достижения и быстро перейти к клинической практике под руководством наставника. Вам это было бы нетрудно.

– Черт возьми, сэр, но у меня никогда не будет такой возможности!

– Я вам ее предлагаю, доктор. Мои сестры будут ждать меня на условленном месте в Аризоне 2 августа 1926 года, через восемь лет. Если вы пожелаете, я буду счастлив взять вас с собой в свое время и на свою планету, где вы сможете заняться терапией – проблем не будет: я там председатель правления медицинской школы. А потом вы сможете остаться на Терциусе или вернуться на Землю, если захотите – в то же время и место, из которого отправились, но с пополненным образованием, омоложенным и с обновленным желанием жить – таков побочный, но прекрасный эффект омоложения.

Лицо отца приняло странное отрешенное выражение, и он прошептал:

"…берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира…"

– "…и славу их", – закончил Теодор. – Матфей, глава четвертая, стих восьмой. Но я не диавол, доктор, и не предлагаю вам ни бегства, ни власти, только свое гостеприимство, после того как пользовался вашим, да еще возможность освежить ваши знания. И совсем не обязательно решать сегодня у нас еще восемь лет впереди. Можете отложить решение до последней минуты.

На "Доре" – это мой корабль – места хватит.

Я положила руку отцу на плечо.

– Отец, ты помнишь 1893 год? Врач, обучавший отца медицине, пояснила я Теду, – не верил в существование микробов, а вот отец после многих лет практики отправился в Северо-Западный университет поучиться современной бактериологии, асептике и тому подобным вещам. Отец, сейчас тебе предлагают то же самое – и какая невероятная возможность! Отец согласен, Теодор, – просто он иногда не любит признаваться в том, чего ему хочется.

– Не суйся не в свое дело, Морин. Тед сказал, у меня есть восемь лет на размышление.

– Кэрол не надо думать восемь лет. И мне тоже! Если Брайни разрешит и если Теодор вправду может доставить меня обратно в тот же день и час…

– Могу.

– И я увижу Тамару?

– Ну конечно.

– Ох! Брайан? Я только съезжу и вернусь в тот же день…

– Ты можешь отправиться с ней, Брайан, – заметил Теодор. – Погостите у нас несколько дней или месяцев и в тот же день вернетесь.

– Ах ты. Господи! Сержант, нам с тобой еще войну надо выиграть.

Нельзя ли отложить все это до возвращения из Франции?

– Разумеется, капитан.

Не помню, как разговор перешел на экономику. Сначала я поклялась молчать о периодах женского плодородия, но при этом скрестила пальцы.

Дудочки. Оба доктора, папа и Теодор, внушали мне, что я убереглась от инфекции – гонококков, бледных спирохет и прочего – именно потому, что мне вбили в голову: "Всегда пользуйся презервативом, если не хочешь ребенка".

Тому же я учила своих девочек. Я не стала говорить им о многочисленных случаях, когда обходилась без этих противных резинок, потому что была беременна и знала это. Вот как прошлой ночью. Резиновый чехольчик от болезни не спасет: главное здесь – очень-очень тщательный выбор партнера.

Через рот или глаза можно заразиться не хуже, чем через влагалище – и куда проще. Не лягу же я с мужчиной, не поцеловав его сначала? Глупости какие.

Не помню, чтобы когда-нибудь пользовалась резинкой, после того как Теодор рассказал мне о календарном способе предохранения, или чтоб мне не удалось выбить чек, когда я того хотела.

Размышляя обо всем этом, я вдруг услышала:

– Двадцать девятого октября 1929 года.

– Как так? – брякнула я. – Ты же сказал, что возвращаешься к себе второго августа двадцать шестого года?

– Слушай, о чем говорят, морковка, – сказал муж. – В понедельник будет контрольная.

– Я говорил о Черном вторнике, Морин, – пояснил Теодор. – Так назовут в будущем величайший за всю историю биржевой кризис.

– Такой же, как в девяносто седьмом?

– Не знаю точно, что произошло в девяносто седьмом – я, как уже говорил, подробно изучал только историю того десятилетия, которое намеревался провести здесь – от окончания войны до Черного вторника, 29 октября 1929 года. Эти десять лет после первой мировой войны…

– Стойте-ка! Вы сказали "первой мировой войны", доктор? Первой?

– Доктор Джонсон, кроме этой золотой декады – с 11 ноября 1918 года по 29 октября 1929-го – вы будете воевать все столетие. В 1939 году начнется вторая мировая война – еще дольше и страшнее этой. А более мелкие войны будут вестись на протяжении всего века. Следующий же век, двадцать первый, будет еще хуже – и намного.

– Тед, – сказал отец. – В тот день, когда объявили войну, ты просто говорил то, что знал. Да?

– Да, сэр.

– Зачем же ты тогда пошел в армию? Это не твоя война… капитан Лонг. – Чтобы завоевать ваше уважение, пращур, – очень мягко ответил Теодор. – И чтобы Морин могла гордиться мной.

– Мррф! Ладно! Надеюсь, вы не пожалеете об этом, сэр.

– Никогда.

Четверг был хлопотливый день. Элеанор и я – с помощью всех моих и ее старших детей, с большой помощью сержанта Теодора, ставшего моим адъютантом (он называл это "собачьей вахтой", и отец тоже, но я не давала им вывести меня из себя), с некоторой помощью от наших мужей и от отца за сутки подготовили церемонию венчания.

Должна, правда, признаться, что всю подготовительную работу мы с ней проделали загодя. Мы составили список гостей, предупредили священника, причетника и организатора банкетов, как только Брайан позвонил и сказал, когда приедет. Приглашения напечатали во вторник, конверты надписали в среду двое лучших каллиграфов семьи Везерел, по домам их разнесли двое ее и двое моих мальчишек, отвечать на приглашения предлагалось по телефону конторы Джастина, ну и так далее.

Невесту мы тоже ухитрились одеть вовремя и как полагается, поскольку у сержанта Теодора неожиданно обнаружился еще один талант: швеи – то есть швеца – а точнее сказать, дамского портного. Своей главной цели использовать телепатический дар Элеанор – я уже достигла: Теодор отвез меня к ней утром в четверг, и я изложила ей, в чем моя проблема, начав для скорости срывать с себя одежду, как только дверь ее апартаментов закрылась за нами. Потом Элеанор дала распоряжение горничной провести к нам Теодора.

Опустим натуралистические подробности; через полчаса Элеанор сказала мне:

– Морин, милая, Теодор верит во все, что говорит.

На что Теодор заметил, что каждый Наполеон в сумасшедшем доме верит в то, что говорит, не менее твердо.

– Капитан Лонг, – ответила Элеанор, – мужчины очень слабо связаны с реальностью, так что не вижу, какое это имеет значение. Вы сказали мне правду, как вы ее понимаете, о вашей жизни в будущем, и сказали правду, что любите Морин. И поскольку я тоже ее люблю, то надеюсь завоевать частицу и вашей любви. Пожалуйста, помогите мне встать – и благодарю вас, сэр! Вы мне подарили огромную радость.