Гражданин Галактики (сборник) - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 134

Чибис все визжала, более или менее по-английски. Мамми тоже, только не по-английски. Я не удивился бы, услышав от нее английскую речь, в конце-то концов и сколопендер изъяснялся по-нашему, да и Чибис упоминала, что Мамми ей о чем-то рассказывала. Но это было не то.

Вам приходилось слышать пересмешника? Он то высвистывает песенку, то галдит весело, славя Господа. Бесконечно разнообразные трели пересмешника — вот на что была похоже речь Мамми.

В конце концов они угомонились, и Чибис сказала:

— Мамми, я так счастлива!

Существо что-то пропело. Чибис ответила:

— Ой, какая я невежа. Мамми, это Кип, мой дорогой друг.

Мамми пропела мне:

…и я понял.

Она сказала: «Очень рада познакомиться с тобой, Кип».

Она говорила не словами. Но так ясно, словно по-английски. Это не было полушутливым самообманом, вроде моих разговоров с Оскаром или Чибисовых — с Мадам Помпадур. Когда я общаюсь с Оскаром, я говорю за обоих; это просто мое сознание разговаривает с подсознанием или что-то вроде того. Но тут было совсем по-другому.

Мамми пела, а я все понимал.

Поразительно, но я не испытывал недоверия. Когда глядишь на радугу, не думаешь о законах оптики. Просто видишь ее в небе.

Нужно быть идиотом, чтобы не понять, когда Мамми говорит именно с тобой. Если она обращалась только к Чибис, я слышал птичий щебет; но когда реплика предназначалась мне, я понимал все.

Называйте это телепатией, если угодно, хоть это вроде бы не то, что понимают под этим словом в университете Дьюка.{90} Я не читал ее мысли. И не думаю, что она читала мои. Мы просто разговаривали.

Но хоть я и был поражен, я не забывал о приличиях. Я чувствовал себя так же, как если бы мама представляла меня какой-нибудь старой леди. Так что я поклонился и сказал:

— Мы счастливы, что нашли вас, Мамми.

Это была простая, голая правда. Я понял, понял безо всяких объяснений, что толкало Чибис упрямо искать ее, невзирая на риск вновь попасть в плен — та сущность, что и делала ее «Мамочкой».

У Чибис есть привычка приклеить хлесткое имечко и не всегда к месту. Но в случае Мамми не поспоришь. Мамочка была «Мамочкой», потому что именно ей она и была. От нее исходило счастье, тепло и безопасность. Примерно как если с ободранной коленкой придешь домой, хныча, а мама поцелует ссадину, намажет ее зеленкой, и все пройдет. Таковы некоторые медсестры, учителя… и не все мамы, к сожалению.

Но от Мамми это исходило так, что я даже перестал беспокоиться насчет сколопендеров. Она с нами, поэтому все будет хорошо. Разумом я понимал, что она так же уязвима, как и мы, — я ведь видел, как ее сбили с ног. Она была меньше и слабее меня, не могла вести корабль, как Чибис. Но это не имело значения.

Мне хотелось усесться ей на колени. Но она была так мала, да и коленей у нее не было, так что я бы с радостью усадил на колени ее.

Я чаще говорю об отце, но это не значит, что мама не так важна. Папа проявляет активность, мама ждет; папа говорит, мама молчит. Но умри она — и зачахнет папа, как выкорчеванное дерево. Она — основа нашего мира.

Мамми действовала на меня как мама, только к маме-то я привык. А теперь, далеко от дома, получил мамину поддержку — неожиданно и в нужную минуту.

Чибис торжествовала:

— Теперь мы можем идти, Кип. Пойдем скорее!

Мамми пропела:

«А куда, детки?»

— На станцию Томбо, Мамми. Там нам помогут.

Мамми печально моргнула. Глаза у нее были огромные, как у лемура, мягкие и сострадающие, но приматом она не была — она вообще была не нашим, не земным существом… Чудесные глаза и нежный, беззащитный, музыкальный рот. Она была даже меньше Чибис, с совсем маленькими шестипалыми ручками. Каждый палец мог противостоять остальным — как наш большой палец. Ее тело трудно описать, оно все время меняло форму, но ей как раз такое и подходило.

На ней не было одежды, но это не ощущалось; ее покрывал мягкий, гладкий мех, лоснящийся и красивый, как у шиншиллы. Сперва мне показалось, что на ней нет никаких украшений, но потом я заметил сверкающий треугольник с двойной спиралью в каждом углу. Не знаю уж, каким образом он на ней держался.

Я не сразу рассмотрел все подробности. В один миг мое счастье рухнуло от ее печального взгляда.

Она заговорила, и стало ясно, что чудес не предвидится.

«Как же мы поведем корабль? На этот раз они стерегли меня очень тщательно».

Чибис с готовностью объяснила насчет скафандров, а я, омертвев, стоял рядом. Задача, ради которой я был готов вырубить Чибис, превратилась в неразрешимую дилемму. Оставить Мамми я не мог, Чибис тоже… а у нас только два скафандра.

Да и подошел бы ей наш скафандр… как змее — роликовые коньки.

Мамми деликатно напомнила, что ее собственное приспособление для вакуума было разрушено. (Впредь я не буду оговаривать ее мелодии; да и запомнить их трудно).

Тут началась битва. Это была странная битва. Мамми была нежной и любящей, разумной и совершенно твердой, а мелкая хулиганка Чибис в слезах, как капризная маленькая девочка, выкрикивала свои доводы. А я неприкаянно стоял рядом и не смел вмешаться.

Когда Мамми уяснила ситуацию, она немедленно пришла к неизбежному выводу. Раз ей никак не выбраться (да и даже в собственном скафандре она столько бы не прошла), то идти должны мы с Чибис — и сейчас же. Если мы спасемся, мы обязаны убедить человечество, насколько опасны сколопендер с компанией — и тогда Мамми, вероятно, тоже спасется… что было бы приятно, но не обязательно.

Чибис категорично, наотрез и абсолютно отказалась выслушивать любые планы, предполагающие оставить Мамми на корабле. Если не может идти Мамми, то и она с места не сдвинется.

— Кип! Отправляйся за помощью. Шевелись! Я остаюсь.

Я уставился на нее.

— Чибис, я так не могу.

— Должен. Действуй! Через «не могу»! Если ты не пойдешь, я… я… я с тобой больше не разговариваю!

— А если я пойду, то сам себе стану противен. Послушай, Чибис, так не получится. Должна идти ты…

— Нет!

— Слушай, заткнись хоть для разнообразия. Ты пойдешь, а я останусь у двери, с дубиной. Я их задержу, а ты собирай ополчение. Только не задерживайся.

— Я… — она сдержалась было, потом с рыданиями бросилась к Мамми:

— Ты меня больше не любишь!

Ну ясно, совсем потеряла голову. Мамми что-то ей напевала, а я места себе не находил. Из-за дурацких споров упускаем последний шанс. Сколопендер может вернуться в любую секунду, и как бы я ни пыжился, что порешу его одним махом, — скорее всего он сотворит это со мной. Как бы то ни было, нам не спастись.

В общем, я сказал:

— Слушайте, все пойдем.

От удивления у Чибис слезы высохли:

— Ты же знаешь, это невозможно.

Мамми пропела:

«Как, Кип?»

— Сейчас покажу. Чибис, вставай.

Мы двинулись к скафандрам, причем Чибис прижимала Мадам Помпадур и крепко вцепилась в Мамми. Монтажник Ларс Эклунд, первый хозяин Оскара, судя по всему, весил никак не меньше двухсот фунтов. «Ушить» скафандр нельзя, он может потерять герметичность. Чтобы не болтаться внутри, я был вынужден затянуть все ремни. Длина рук и ног подходила, но в обхвате Оскар был мне велик. В нем хватит места и для меня, и для Мамми.

Пока я это объяснял, Чибис глазела на меня, а Мамми напевала сомнения и одобрения. Да, она может висеть на закорках; она не упадет, когда скафандр будет закрыт, а ремни подогнаны.

— Отлично. Чибис, лезь в скафандр.

Пока Чибис снаряжалась, я сбегал за носками. Потом я посмотрел на зеркальную индикацию ее шлема.

— Надо перекачать тебе немного воздуха. Баллоны заполнены только наполовину.

Это была серьезная неприятность. Запасные баллоны, которые я реквизировал у двух упырей, были, как и мои, с нормальными штуцерами на резьбе, но баллоны в скафандре Чибис имели дурацкие байонетные стыки. Баллоны для туристов, трах-тарарах… которые даже гайку завернуть не могут! Для серьезной работы такая конструкция не годилась. У себя в мастерской я бы смастерил переходник за двадцать минут. Но здесь, без нужных инструментов — этот запасной воздух мог с тем же успехом быть на Земле.