Гражданин Галактики (сборник) - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 157

Однажды Джо появился, сияя от удовольствия. Он принес еще один серебристый шар, крупнее прежних. Разместил его передо мной, и пропел своему шару:

«Послушай это, Кип!»

Тут же больший шар проговорил по-английски:

— Послушай это, Кип!

Извиваясь от восторга, Джо поменял шары и попросил меня сказать что-нибудь.

— Что же тебе сказать? — спросил я.

«Что же тебе сказать?» — повторил большой шар по-вегански.

Это был мой последний урок с Профессором Джо.

Несмотря на ненавязчивую помощь, несмотря на талант понимания Мамми, я был похож на доблестного ветерана в военной академии — принятого с почетом, но совершенно не подготовленного к усвоению курса. Я так и не разобрался в их правительстве. Да, у них было правительство, но не похожее ни на одну из известных мне систем. Джо имел представление о демократии, представительстве, голосовании и судопроизводстве; он мог выудить немало примеров с разных планет. Он считал, что демократия «хорошая система, для начала». Это звучало бы высокомерно, если бы им было свойственно высокомерие.

Я никогда не встречал их детей. Джо объяснил, что пока дети не научились пониманию и симпатии к незнакомцу, им не следует встречаться со «странными существами». Я мог бы обидеться на это, если бы сам уже не усвоил азы «симпатии и понимания». В самом деле, если бы десятилетний землянин увидел веганца, он бы либо убежал, либо принялся тыкать в него палкой.

Я попытался узнать у Мамми об их правительстве, о том, как они поддерживают гражданский порядок, о законах, преступлениях, наказаниях, правилах дорожного движения и прочем.

Это был, можно сказать, швах. Она долго размышляла, потом ответила: «Как же можно поступать во вред себе?»

Думаю, их величайшим недостатком было полное отсутствие недостатков. Это ведь может надоесть.

Медики заинтересовались лекарствами в шлеме Оскара — так мы интересуемся травами лекаря-колдуна. Правда это не совсем праздный интерес; вспомните о наперстянке и кураре.{111}

Я рассказал им, каково действие каждого лекарства; в большинстве случаев наряду с коммерческим названием я знал его химический состав. Я знал, что кодеин получают из опиума, а опиум из мака. Я знал, что декседрин — сульфат чего-то, но на этом мои знания кончались. Органическая химия и биохимия сложны даже без языкового барьера.

Мы разобрались, что такое бензольное кольцо, когда Чибис нарисовала его и продемонстрировала свое двухдолларовое колечко; также мы договорились о понятиях «элемент», «изотоп», «период полураспада» и «периодическая система». Я хотел, руками Чибис, нарисовать формулы, — но никто из нас не имел ни малейшего представления о структурной формуле кодеина; мы не смогли сделать этого, даже когда нас снабдили детскими игрушками в виде «кубиков», которые соединялись друг с другом только в соответствии с валентностью элементов, которые они представляли.

Чибис отвела душу. Возможно, они от нее узнали немного; зато она много узнала от них.

В какой-то момент я понял, что Мамми не была или не совсем была, существом женского пола. Но это и не важно; быть мамой — это вопрос отношения, а не биологической принадлежности.

Если бы Ной спускал свой ковчег на Веге Пять, каждой твари пришлось бы взять по дюжине. Жизнь это усложняет. Но Мамми — это существо, чье предназначение — забота. Возможно, Мамми бывают разного пола; возможно, это зависит от свойств характера.

Я познакомился с одним веганцем «отцовского типа». Его можно назвать «губернатором» или «мэром», но ближе будет «приходской священник» или «скаутмастер», вот только власть его распространялась на целый континент. Он вошел к нам с Джо во время занятия, поприсутствовал минут пять, призвал Джо хорошо выполнять свои обязанности, велел мне поправляться, быть хорошим мальчиком и степенно отбыл. Он вселил в меня чувство уверенности в себе — как папа, — и мне без объяснений стало ясно, что он «отцовский тип». Было что-то в его посещении от «визита в госпиталь августейшей особы», но без всякой снисходительности — и, ведь без сомнения, трудно было втиснуть в плотное расписание визит в мою палату.

Джо не проявлял ко мне ни материнских, ни отцовских чувств; он обучал меня и изучал меня. Он был «промежуточный тип».

Однажды Чибис прискакала ко мне, бурля. Встала в позу манекена.

— Как тебе мой новый весенний прикид?

На ней был облегающий серебристый комбинезон, на спине горбик, вроде рюкзачка. Выглядела она миленько, но не сногсшибательно, потому что сложена была как щепка, что этот наряд только подчеркивал.

— Очень неплохо, — сказал я. — Учишься на акробата?

— Глупый ты, Кип; это мой новый скафандр — на этот раз настоящий.

Я взглянул на Оскара, огромного и неуклюжего, во весь шкафчик, и тихонько сказал ему:

«Слышал, старик?»

«Да, брат, дела…»

— А как шлем пристегивается?

Она хихикнула:

— А я в шлеме.

— Да ну? Новый наряд короля?

— Почти угадал. Кип, отбрось свои предрассудки и слушай. Этот скафандр такой же, как у Мамми, только сделан специально для меня. Мой старый был не ахти, — а тот жуткий холод совсем его прикончил. А этот — чудо! Вот, например, шлем. Он на мне, но его не видно. Силовое поле. Не пропускает газ ни внутрь, ни наружу. — Она подошла поближе. — Шлепни меня.

— Чем?

— Ой, я и забыла. Кип, скорее выздоравливай и выбирайся из этой кровати. Хочу повести тебя на прогулку.

— Я-то не против. Говорят, уже скоро.

— Хорошо, если так. Вот, смотри, — она шлепнула себя по щеке. В нескольких дюймах от лица ее рука с чем-то столкнулась.

— А теперь смотри, — продолжала она. Очень медленно она поднесла руку к лицу. Рука прошла сквозь незримый барьер. Чибис показала мне «нос» и захихикала.

Это впечатляло — скафандр, в который можно проникнуть! Я смог бы передать Чибис и воду, и декседрин, и глюкозу, когда ей было нужно.

— Черт побери! Как он устроен?

— На спине, под запасом воздуха, набор батарей. Воздуха хватает на неделю, не надо беспокоиться о шлангах, потому что их нет.

— Хм, а если поле отключится? Надышишься вакуумом.

— Мамми уверяет, что такого быть не может.

Хм-м… Мамми никогда не ошибалась, когда говорила с такой уверенностью.

— И это еще не все, — продолжала Чибис. — Он как вторая кожа, сочленения не мешают, тебе никогда не жарко и не холодно. Просто как верхняя одежда.

— Ну, а если обгоришь? Это вредно, сама говорила. Даже на Луне вредно.

— Ну нет! Поле поляризует. Это такое поле, специальное. Кип, пусть тебе сделают такой же — погуляем!

Я взглянул на Оскара.

«Развлекайся, парень, — сказал он отстраненно. — Я не ревную».

— Понимаешь, Чибис, я придерживаюсь того, в чем разбираюсь. Конечно, интересно было бы опробовать этот твой мартышкин костюмчик…

— Сам ты мартышка!

Однажды утром я проснулся, перевернулся на другой бок и понял, что голоден.

Тогда я рывком сел. Я ведь перевернулся в кровати.

Меня предупреждали, что ждать осталось недолго. «Кровать» превратилась в кровать, а я снова стал хозяином своего тела. Более того, я хотел есть, а ведь я не чувствовал голода ни разу с тех пор, как попал на Вегу Пять. «Кровать» была так устроена, что каким-то хитроумным способом питала меня без еды.

Я не стал долго радоваться этой роскоши — ощущать себя голодным; так чудесно снова ощущать все тело, а не только голову. Я выбрался из кровати, почувствовал головокружение, переждал его и ухмыльнулся. Руки! Ноги!

Я исследовал мои замечательные конечности. Они оказались целыми и невредимыми.

Я присмотрелся повнимательнее. Кое-что все же изменилось.

Раньше на левой ноге у меня был шрам, который я заработал еще в детстве. Шрам исчез. Давным-давно, на карнавале, я сделал татуировку «Мама» на левом предплечье. Мама очень расстроилась, папа скривился от отвращения, но велел сохранить напоминание о моей глупости. Татуировка исчезла.