Гражданин Галактики (сборник) - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 170

— Они нам не говорили, сэр. Видимо, по их мнению, вы достаточно важная персона, чтобы взять вас в плен.

Мистер Ван Дювендюк поднялся.

— Курт, я не буду тратить время, выслушивая чепуху. Расселл, я рад, что вопрос с вашим обучением решен. Если я понадоблюсь, позвоните.

Когда он ушел, я попытался поблагодарить профессора Райсфельда.

— Я хотел учиться на собственные деньги, сэр. Я бы заработал до начала семестра.

— Меньше чем за три недели? Ну-ну.

— Я имел в виду за остаток этого года и…

— Потерять целый год? Ну нет.

— Но я уже… — я взглянул на зеленую листву за окном. — Профессор… какое сегодня число?

— День труда, разумеется.

«…к тем пространственно-временным параметрам, откуда они были изъяты…»

Профессор Райсфельд опрыскал меня водой.

— Пришел в себя?

— На-наверно. Мы же провели там несколько недель!

— Кип, ты столько пережил, а сломался на ерунде. Можешь спросить этих звездных близнецов… — он махнул в сторону Джиоми и Брука. — …Но ты ничего не поймешь. По крайней мере я не понял. Почему бы просто не принять, что прыжки на 167 тысяч световых лет оставляют место для маленького люфта, вроде поправки на ветер в Теннесси, величиной не знаю уж в какую долю процента? Тем более что метод вообще некорректно использует пространство-время.

В дверях миссис Райсфельд расцеловала меня, Чибис прослезилась и заставила Мадам Помпадур попрощаться с Оскаром, который расположился на заднем сиденье. Профессор вез меня в аэропорт.

По дороге он обронил:

— Ты нравишься Чибис.

— Ну, я надеюсь.

— А она тебе? Я не слишком нескромен?

— Нравится ли мне Чибис? Спрашиваете! Да она раза четыре или пять спасла мне жизнь! От Чибис, конечно, свихнуться можно, но она храбрая, верная, умная… в общем, характер у нее — что надо.

— Тебе и самому парочка медалей за спасение жизни полагается.

Я обдумал это.

— Мне кажется, я чуть не провалил все, за что брался. Но мне помогали и мне ужасно везло.

Я содрогнулся от мысли, что исключительно везение спасло меня от супа. От того, чтобы превратиться в суп.

— «Везение» — это еще вопрос, — ответил он. — Ты говоришь об «удивительном везении», когда ты попал на частоту, на которой моя дочь передавала сигнал о помощи. Но случайностью это не было.

— А?

— Почему ты оказался на той частоте? Потому что ты был в скафандре. Почему ты был в скафандре? Потому что ты стремился в космос. Когда ты услышал сигнал космического корабля, то ответил. Если это «везение», то подающему везет каждый раз, когда он попадает битой по мячу. Кип, «везение» наступает после тщательной подготовки; «невезение» — результат халатности. Ты убедил суд, более древний, чем человечество, что ты и твой народ заслуживают спасения. И это просто случайность?

— Ну… на самом деле я очень разозлился и чуть все не испортил. Мне надоело, что меня не принимают всерьез.

— Историю человечества творят как раз те люди, которым «надоело, что их не принимают всерьез». — Он нахмурился. — Я рад, что тебе нравится Чибис. Она тянет лет на двадцать по уму, и лет на шесть по эмоциям. Обычно она не находит с людьми общего языка. Так что я рад, что она подружилась с кем-то, кто оказался умнее ее.

У меня челюсть отвалилась.

— Но, профессор, Чибис гораздо умнее меня. Она меня то и дело выставляет дураком.

Он взглянул на меня.

— Меня она оставляет в дураках уже много лет, — а я не так уж глуп. Не следует недооценивать себя, Кип.

— Но это правда.

— Вот как? Мы имеем величайшего специалиста в области математической психологии, который всегда сам распоряжался своей жизнью, вплоть до того, что он сумел по собственному желанию уйти в отставку (а это очень сложно, когда на тебя такой спрос); этот человек женился на своей лучшей ученице. Сомневаюсь, что их сын глупее моего ребенка.

До меня не сразу дошло, что он говорит обо мне. Я не знал, что ответить. Кто из детей действительно знает своих родителей? Получается, я их не знал.

Он продолжал.

— Чибис — сущее наказание, даже для меня. Вот и аэропорт. Когда начнешь учиться, навещай нас. И на День Благодарения приезжай; ведь на Рождество ты, конечно, отправишься домой.

— Спасибо, сэр. Я приеду.

— Вот и хорошо.

— Да, насчет Чибис — если появятся педагогические трудности, у вас есть маяк. Мамми сумеет ее укротить.

— М-мм, это мысль.

— Чибис пыталась ее переспорить, но у нее ни разу не получилось. Ох — чуть не забыл. Кому можно рассказывать? Не о Чибис. Обо всем этом.

— Разве не понятно?

— Сэр?

— Да говори что хочешь и кому хочешь. Часто не придется. Почти никто тебе не поверит.

Домой я полетел реактивным самолетом, — а они очень быстрые. Профессор Райсфельд всучил мне еще десять долларов, когда узнал, что у меня с собой только доллар и 67 центов, так что на автобусной станции я подстригся и купил два билета до Кентервиля, чтобы не сдавать Оскара в багаж; там его могли повредить. Самым большим плюсом стипендии было то, что теперь не нужно продавать Оскара. Да я и так бы не продал.

Кентервиль выглядел замечательно — от вязов над головой до последней выбоины под ногами. Водитель остановился прямо у дома — из-за Оскара; нести его неудобно. Я прошел в сарай, повесил скафандр, сказал, что еще наведаюсь, и направился к черному входу.

Мамы не было; папа сидел в кабинете. Он поднял голову от книги.

— Привет, Кип.

— Привет, пап.

— Как съездил?

— Да ты знаешь, я не был на озере…

— Я знаю. Звонил доктор Райсфельд, рассказал все подробно.

— А… В общем, удалась поездка…

Я заметил, что он держит том Британики, раскрытый на статье о Магеллановых Облаках.

Он поймал мой взгляд.

— Я их никогда не видел, — с сожалением произнес он. — Возможность была, но по горло дел… а единственная свободная ночь выдалась пасмурной.

— Когда это было, папа?

— В Южной Америке, еще до твоего рождения.

— Я и не знал, что ты там побывал.

— Одно правительственное задание, в общем, работа «плаща и кинжала». Об этом не распространяются. Они красивые?

— Ну, не очень, — я взял другой том, открыл на статье «Туманности» и нашел Большую Туманность Андромеды. — Вот это действительно красиво. Так и мы выглядим.

Папа вздохнул.

— Прекрасно, должно быть, выглядим.

— Да. Я тебе все потом расскажу. У меня и пленка есть.

— Не спеши. Ты проделал долгий путь. Триста тридцать три тысячи световых лет — верно?

— Да нет, вдвое меньше.

— Я имел в виду — туда и обратно.

— А-а. Но обратно мы летели другим путем.

— Как это?

— Не знаю, как объяснить, но в этих кораблях кратчайшим путем назад является длинный кружной путь. Летишь прямо и снова очутишься в исходной точке. То есть не совсем прямо, из-за кривизны пространства — но настолько прямо, насколько возможно. Так что все возвращается к нулю.

— Большой космический круг?{121}

— Ну да. Круговой путь по прямой линии.

— Ммм… — он задумчиво нахмурился. — Кип, а каково расстояние по окружности Вселенной? Предел красного смещения?

Я затруднился.

— Пап, я спрашивал — но не понял ответа.

(Мамми сказала: «При чем здесь расстояние, когда там нет ничего?»)

— Это не расстояние; это скорее состояние. Я ведь не летал; я просто оказывался. Ты не проходишь через, а скользишь по краю.

— Мне следовало бы помнить, что математический вопрос не задают словами, — упрекнул себя отец.

Я уже хотел сослаться на доктора Брука, когда вошла мама и проворковала:

— Привет, мои дорогие!

На долю секунды мне показалось, что это Мамми.

Она расцеловала нас.