Умри, ведьма! - Первушина Елена Владимировна - Страница 24

24

И тут его что-то мягко, но настойчиво ударило сзади под коленки. Рейнхард плюхнулся на спину, подлючая свечка тут же выкатилась из рук и погасла. А затем кто-то мягкий и шерстистый навалился на молодого хозяина замка, придавил к полу, закрыл ему лицо, лишив тем самым воздуха.

Рейнхард забился, как рыба в сетях, вцепился обеими руками в шерсть, рассадил пальцы в кровь о грубую шкуру, потом все же, уже теряя сознание, захватил складку, отодрал шкуру от лица, глотнул воздуха и что было сил заорал.

* * *

Первым в подвале оказался Карстен. Услыхав глухой вопль прямо под своими ногами, он, слава Солнцу, сообразил, куда подался братец, бросился в кладовку, спрыгнул вниз, отбив обе пятки, протопал в полной тьме по галерее, нащупал распахнутую дверь. Но и его тут ждали. Что-то холодное и скользкое коснулось его лица, потом ласково обвило шею и чуть-чуть, играючи, сдавило. И тут же еще несколько таких же холодных гибких существ обвили Карстеновы руки и ноги, вцепились маленькими то ли зубками, то ли коготками в его бока. Тому осталось лишь лягать противника коленом или кусаться, но укусить подвальную тварь он не решился.

— Рейн, кто это?! — крикнул Карстен, благо его рот оставался свободным.

— У-у-у! — ответил Рейн.

Потом обоих хлестнул по глазам ослепительный красный свет.

На пороге стояли Десси с Дудочником. Ладони шеламки светились знакомым уже бурым огнем.

Картина, открывшаяся им, была столь невероятной, что оба спасителя потеряли дар речи. Маленькая комната была вся заставлена огромными распахнутыми сундуками. На полу лежал Рейнхард, придавленный медвежьей шубой. Обеими руками он вцепился в воротник и удерживал шубу на весу, не давая ей коснуться лица. При этом он бился в судорогах, подвывал и хихикал, потому что шуба обеими рукавами ожесточенно щекотала его под мышками. Еще хуже пришлось Карстену — его деловито душили пять шелковых женских платьев: два бирюзовых с вышивкой, одно красное с парчовыми вставками, одно лиловое и одно синее, отделанное жемчугом, как невольно отметила Десси. Еще несколько робких колетов, коротких охотничьих плащей, разноцветных блио и парчовых шлейфов жались у стен.

Десси махнула руками:

— Ну-ка брысь все по местам!

Колеты и блио затрепетали, шуба и платья ослабили хватку, но с места не двинулись.

Десси подняла бровь:

— Вот так, да? Ладно. А мы вот этак.

И медленно, нараспев проговорила:

— Еще сон пошел по зыбке, Дрема-то по лучкам, Еще сон-от лег в ногах, А дрема-то в голове, Еще сон-от говорит: Усыплю я, усыплю! А дрема-то говорит: Удремлю я, удремлю!

Шуба обессиленно плюхнулась Рейнхарду на грудь, платья поникли. Молодые хозяева ужами выкрутились из ворохов одежды, но едва Десси замолчала, как синее платье снова оживилось и вцепилось обоими рукавами в Карстенов сапог. Красное схватило сзади Рейнхарда. К ведьме и прячущемуся за ее спиной Дудочнику одичавшая одежда приблизиться не решалась.

— Не молчи, дальше говори, — шепотом потребовал Дудочник.

— Дальше я не знаю, — так же шепотом ответила Десси. — Дальше ты давай.

— Что?

— Что помнишь.

— Ну, знаешь… — Дудочник прокашлялся. — Только я ни за что не ручаюсь!

— Говори давай, у меня огонь не вечный. — И Десси еще разок устрашающе махнула руками.

— Ну смотри! Гм… Да что ж я помню-то? Так, вроде…

— Говори, продувная душа!

— Пришел сон из семи сел, — начал Дудочник. — Пришла лень из семи деревень… Э-э… А дальше, как дальше-то?

Десси топнула ногой.

— Сейчас повернусь, — сказала она тихо, — и тебе в рожу огнем. Сразу вспомнишь!

И Дудочник снова заговорил:

— Пришел сон из семи сел. Пришла лень из семи деревень. Собирались лечь, да простыла печь. Окна смотрят на север. Сторожит у ручья скирда ничья, И большак развезло, хоть бери весло. Уронил подсолнух башку на стебель. То ли дождь идет, то ли дева ждет. Запрягай коней, да поедем к ней. Невелик труд бросить камень в пруд. Подопьем, на шелку постелим. Отчего молчишь и как сыч глядишь? Иль зубчат забор, как еловый бор, За которым стоит терем? Запрягай коня да вези меня. Там не терем стоит, а сосновый скит. И цветет вокруг монастырский луг. Ни амбаров, ни изб, ни гумен. Не раздумал пока, запрягай гнедка. Всем хорош монастырь, да с лица — пустырь, И отец игумен, как есть, безумен.[2]

Платья замерли. Только их подолы чуть-чуть трепетали, словно поглаживали пленников. Дессино сияние тоже погасло.

— Говори еще, — тихо попросила ведьма. — Все хорошо. Тут сильное колдовство. Говори.

Дудочник потер лоб.

— Я ж сто лет назад читал, — проговорил он виновато. — Что же там еще-то было? Разве вот что:

Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы, хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду. Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье, среди бумаг, в столе, в готовой речи, в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле остывшего камина, в каждой вещи. В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях, за зеркалом, в кровати, в спинке стула, опять в тазу, в распятьях, в простынях, в метле у входа, в туфлях. Все уснуло.

Платья с легким шелестом опустились на пол. Лишь чуть заметный трепет юбок выдавал присутствие в них жизни. Шуба, тихонько хрюкнув, свернулась клубочком. Колеты, блио, плащи попадали вповалку друг на друга.

— Говори еще, — потребовала Десси.

— Уснуло все. Окно. И снег в окне. Соседней крыши белый скат. Как скатерть ее конек. И весь квартал во сне, разрезанный оконной рамой насмерть. Уснули арки, стены, окна, все. Булыжники, торцы, решетки, клумбы. Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо… Ограды, украшенья, цепи, тумбы. Уснули двери, кольца, ручки, крюк, замки, засовы, их ключи, запоры. Нигде не слышен шепот, шорох, стук. Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро. Уснули тюрьмы, замки. Спят весы средь рыбной лавки. Спят свиные туши. Дома, задворки. Спят цепные псы. В подвалах кошки спят. Торчат их уши. Спят мыши, люди. Лондон крепко спит. Спит парусник в порту. Вода со снегом под кузовом его во сне сипит, сливаясь вдалеке с уснувшим небом.[3]