Т. 11 Угроза с Земли - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 161

От нас? Он объединил себя с прочими обитателями Ковентри? Ладно, ладно, признайся, идиот, ты ничем не отличаешься от них. Тебя вышибли… Достойные люди не захотели иметь с тобой дела, а ты упрямишься как осел, не желая признать себя нуждающимся в лечении.

Мысль о лечении бросила его в дрожь и снова заставила вспомнить отца. Почему так? Он припомнил, как Врач сказал ему несколько дней назад: «Что тебе необходимо, сынок, так это поглядеть в глаза родителю и послать его подальше. Очень жаль, что детям не часто удается послать туда своих пап и мам».

Он зажег свет и попробовал читать. Без толку. И почему это Персефона так обеспокоена судьбой людей, что живут снаружи? Она ведь их не знает. Друзей у нее там нет. Уж если он не чувствует себя обязанным по отношению к ним, то почему ей есть до них дело? У тебя нет обязательств? А сколько лет ты вел сладкую легкую жизнь? И все, что они за это просили, — вести себя как следует. Если уж говорить напрямик, где бы ты был сейчас, если бы Врач задумался и спросил, а обязан он тебе чем-нибудь или нет?

Он всё еще пережевывал горький хлеб самопознания, когда первый бесцветный утренний свет вполз в комнату. Он встал, накинул халат и прошлепал через холл в комнату Мейги. Дверь была открыта. Он просунул голову внутрь и шепнул:

— Линялый, ты не спишь?

— Входи, малыш, — тихо отозвался Мейги, — В чем дело? Не спится?

— Нет…

— Мне тоже. Понесем наше знамя вместе…

— Линялый, я хочу сматываться. Пойду за Барьер.

— Э-э! Когда?

— Сию минуту.

— Рискованное дело, малыш. Подожди несколько дней, я постараюсь пойти с тобой.

— Нет, не могу ждать, пока ты поправишься. Я должен предупредить Соединенные Штаты.

Глаза Мейги широко раскрылись, но тон остался неизменным:

— Уж не удалось ли этой ловкой козявке всучить тебе кой-какие свои убеждения?

— Нет. Ну, не совсем так. Я делаю это ради себя самого. Это необходимо мне. Слушай, Линялый, что ты знаешь об этом оружии? У них действительно есть что-то, чем можно угрожать Штатам?

— Боюсь, да, — ответил Мейги, — я знаю об этом очень мало, но вроде бы бластеры перед ним просто ерунда. Дальность куда больше. Не знаю, что они собираются делать с Барьером, но сам видел, еще до того, как меня замели, что они ведут к нему линии электропередач. Послушай, если тебе действительно удастся выбраться отсюда, там ты найдешь парня, который может пригодиться. Обязательно отыщи его. — Мейги что-то нацарапал на клочке бумаги, сложил его и отдал Дейву, который не глядя сунул листочек в карман, продолжая выспрашивать:

— Линялый, Ворота охраняются строго?

— Через Ворота не пройдешь. Это точно. Вот что тебе придется сделать… — Мейги оторвал другой листок и начал что-то чертить, одновременно комментируя рисунок.

Прежде чем уйти, Дейв пожал руку Мейги.

— Попрощайся тут за меня, ладно? И поблагодари Врача. Мне лучше уйти, пока все спят.

— Конечно, малыш, — согласился Мейги.

Маккинон скорчился за кустом и осторожно следил за группой Ангелов, входивших в свою суровую и, признаться, безобразную церковь. Он трясся от страха быть обнаруженным и от ледяного утреннего ветра. Однако нужда перевешивала чувство страха. У этих изуверов была пища, он должен был ее получить.

Первые два дня, после того как он покинул дом Врача, были сравнительно легки. Правда, он простудился, ночуя на холодной земле. Простуда застряла в бронхах и здорово мешала ходьбе. Но сейчас это не имело значения, надо было только держаться, чтобы не выдать себя, закашлявшись или чихнув, пока верующие не скроются в храме. Он смотрел как они проходят — суровые мужчины, женщины в юбках, подметающих дорогу, с лицами, изрезанными морщинами и частично скрытыми головными платками, заморенные работой и многочисленными детьми. Лица были мрачны и неулыбчивы. Даже ребятишки смотрели угрюмо.

Последний из прихожан скрылся за дверями храма, только пономарь еще продолжал заниматься какими-то своими делами во дворе. Прошло еще несколько минут, показавшихся Маккинону бесконечными, ибо ему все это время приходилось прижимать пальцем верхнюю губу, чтобы удержаться от чихания, пока пономарь наконец не вошел в церковь и не закрыл за собой дверь.

Тогда Маккинон выбрался из своего убежища и помчался к дому, который наметил заранее, так как тот стоял на краю расчистки и был дальше других от церкви.

Собака поначалу вела себя подозрительно, но он ее успокоил. Дом был заперт, однако задняя дверь легко поддалась взлому. У него голова закружилась, когда он увидел пищу — черствый хлеб и твердое соленое масло, изготовленное из козьего молока.

Неверный шаг, сделанный пару дней назад, заставил его искупаться в холодном горном ручье. Несчастье не было уж так велико, но потом оказалось, что все питательные таблетки размокли и превратились в месиво. Он, конечно, ел их весь день, но к вечеру они заплесневели и их пришлось выбросить.

Хлеба ему хватило на три ночевки, но масло растаяло и нести его дальше было нельзя. Он пропитал им, как мог, очерствевший хлеб, а остальное слизал с пальцев языком. Потом долго мучила жажда. Через несколько часов после того, как он съел последнюю крошку украденного хлеба, он достиг первой своей цели — главной реки, куда впадали все остальные реки Ковентри. Где-то ниже по течению она уходила под занавес Барьера, а дальше текла в океан. Поскольку Ворота были закрыты и охранялись, это был единственный путь для бегства, открытый одинокому храбрецу.

А сейчас это была просто вода. Его мучила жажда, так как простуда еще не прошла. Однако, чтобы напиться, придется ждать темноты: вдали на берегу виднелись люди, некоторые, как ему показалось, носили форму. Один из них привязывал к причалу легкое каноэ. На это каноэ Маккинон сразу же положил глаз и ревниво следил за ним, уже считая его своей собственностью. Суденышко все еще стояло на месте, когда сгустились сумерки.

Луч раннего утреннего солнца защекотал у него в носу, и Маккинон чихнул. Он проснулся мгновенно, поднял голову и осмотрелся вокруг. Каноэ, которое он украл, плыло по середине реки. Весел не было. Он никак не мог вспомнить — были они раньше или нет? Течение быстро несло лодку вперед. Похоже, при такой скорости он мог за ночь и до Барьера добраться. А может, он уже проплыл под ним? Нет, это, конечно, полная ерунда.

И тут он увидел Барьер — всего лишь в миле от него — черный и грозный. И все же это было самое чудесное из всех зрелищ, что попадались ему в пути за последние дни. Маккинон был слишком слаб и болен, чтобы радоваться, но вид Барьера укрепил решимость, которая заставляла его не останавливаясь двигаться вперед. Маленькое суденышко царапнуло дно. Он увидел, что течение в излучине пригнало его к берегу. С трудом он выбрался из лодки, затекшие мышцы и суставы отчаянно ныли. Вытащил нос лодки на песок. Потом передумал, отпихнул ее от берега, дав самый сильный толчок, на какой был способен. Он долго следил, как челнок исчезает за поворотом — не было смысла оставлять улики своего выхода на берег.

Большую часть дня он проспал, проснулся лишь один раз, чтобы уйти с солнца, которое уж очень стало припекать. Но солнце выгнало холод, скопившийся в его костях, и он почувствовал себя гораздо лучше. Хотя Барьер был всего лишь в миле или около того, ему понадобилась чуть ли не вся ночь, чтобы, следуя извивам реки, добраться туда. Что Барьер близко, он узнал по столбам пара, поднимавшимся над водой. Когда солнце взошло, Маккинон принялся обдумывать, что делать дальше. Барьер пересекал реку поперек, но стык между ним и водой скрывался облаками пара. Где-то под поверхностью — но как глубоко он не знал — Барьер кончался. И его нижний край, приходя в соприкосновение с водой, заставлял ее кипеть.

Медленно, неохотно и без всякого героизма Маккинон начал стаскивать одежду. Время действовать пришло, но он его не торопил. Ему попался обрывок бумаги, данный Мейги, захотелось еще раз поглядеть, что там написано. Но купание в горной речке превратило бумагу в кашу, и прочесть текст было нельзя. Он выкинул ее. Впрочем, сейчас все казалось неважным. Тело его сотрясала крупная дрожь, хотя солнечные лучи были теплы. А потом думать уже стало не о чем — на том берегу появился патруль. Может, они видели его, может — нет. Он нырнул.