Поющие Лазаря, или На редкость бедные люди - на Гапалинь Майлз - Страница 16

— Плавание и гребля намного приятнее, — сказал я, — когда ты на берегу.

Я впустил в дом свиней, и мы все устроились на постелях из тростника. Дождь в это время с силой стучал по крыше, страшные раскаты грома раздавались в небесной вышине, вспышки молний, невиданных ни на востоке, ни на западе, освещали тьму, и даже брызги моря бились в оконное стекло, хотя до берега было десять миль пути. В такую ночь те, что были в море, заботились, конечно, не о тюленях, а о том, как бы им наскоро выучиться ремеслу моряков, с тем чтобы найти какой-нибудь способ выбраться живыми на сушу. Я подумал, что если даже они и не утонут, то шторм перепугает их так, что они умрут от страха. Я припомнил еще, что впредь буду главой в доме, если случится, что Седой Старик не вернется с морской ловли.

Как бы там ни было, человек предполагает, а Господь располагает, в особенности в Корка Дорха. Когда рассвело и буря улеглась, в дверь вошли Седой Старик и Мартин О’Банаса, донельзя уставшие и промокшие до костей, но по-прежнему чувствовавшие большую тягу к картошке. Их от души приветствовали и накрыли стол для еды.

— Где третий человек, что отправился с вами? — спросил я. — В этом мире или в мире ином находится сейчас почтенный О’Санаса?

— Он жив и пышет здоровьем, — отвечал Мартин, — но он все еще в море.

— Если так, — сказал я, — то я даю тебе руку и слово в том, что не понимаю твоих речей.

Наевшись картошки, двое моряков рассказали мне о делах той ночи, и, конечно же и без сомнения, удивительные это были дела. Они втроем одолжили лодку в Данквине и направились в Клох. Когда они добрались до Лежбища Тюленей, они увидели большую дыру на боковом склоне острова Скеллиге и исследовали ее с помощью весел. Вниз, к морскому дну, шел этот ход, и вокруг него была сильная зыбь. У троих в лодке не было ни малейшего желания пробираться под водой вниз, в эту таинственную область, и они больше утруждали себя разговором, чем ловлей, и в этом положении оставались долгое время.

В конце концов двое мудрых мужей так заморочили О’Санаса своими речами и советами, что он согласился обвязаться вокруг пояса веревкой и разом прыгнуть вниз, в дыру на дно. Он прыгнул, и вслед за ним было размотано немало веревки. В это время море разбушевалось, а небо приняло угрожающий вид. О’Санаса обещал вернуться назад, на поверхность воды, сразу же, как только сможет, и дать отчет о местности внизу тем двоим, что пребывали в сухости и сохранности. Однако его не видно было и следа, а с течением времени вой ветра отнюдь не делался слабее. Они решили выбрать веревку и вытащить того, что внизу, из воды насильно. Они мощно потянули за веревку, но та не шла, сильно натянувшись у входа в дыру. Пока они советовались друг с другом, бросив тащить веревку, они вдруг почувствовали, что за веревку дергают, — тот, что внизу, давал им знать, что он, уж во всяком случае, не в царстве вечности.

В это время буря и море смешались в одно, лодка то взлетала к небесам, то опускалась вниз, на дно моря и океана. Старик задумал направиться к суше, а того, что был в море, так там и оставить, дабы он мог весь долгий день наслаждаться прелестями подводного мира. Но Мартин воспротивился этому плану. Ему казалось, что немного земли и суши он увидит, притом что вокруг него, над ним, под ним и через него хлестало столько морской воды и ветра, и он решил, что мудрее всего будет устремиться туда, где Седрик О’Санаса до сих пор пребывал и был жив.

Он принял мужественный вид, попрощался со Стариком и прыгнул в море. Долго Старик плавал по волнам один, ожидая вести от двоих внизу, и не иначе как накатило на него одиночество, а вместе с ним и страх. Буря разбушевалась, так что не было уже раздела между небом, морем и ветром, несущим песок. Неизвестно, сам ли Старик нырнул в тюленье логово или же его сдуло из лодки ветром, но только он отправился на глубокое дно моря. Он плачевным образом поранил голову, руки и ноги о верхушки скал, но как только он свалился в воду, быстрый поток устремился в дыру и утащил его за собой без промедления.

Когда его чувства вновь оказались в его распоряжении, он был простерт на длинной узкой полосе скалы, сухой и недоступной для воды, и дневной свет падал на него сверху из расщелины, располагавшейся высоко над тем местом, где он лежал. Видимо, в норе был изгиб, и, спускаясь вначале на дно, она поворачивала и вновь выходила наверх, проходя насквозь через остров Скеллиге.

Там, по всей видимости, была большая просторная пещера: по одну сторону — красивая кромка скал, по другую — водоем, повсюду тихо и спокойно после бури снаружи. Когда глаза Старика приспособились к полумраку, он разглядел неподалеку О’Санаса и О’Банаса, которые сидели перед убитым тюленем и поглощали мясо без приправы. Он подошел к ним и приветствовал их.

— Откуда вы взяли этого, черного? — спросил он Мартина.

— Они там кишмя кишат в норе внизу, и большие, и маленькие, — сказал Мартин. — Садись к столу, почтенный.

Так провели они ночь. Они соорудили светильник из жира, который добыли из тюленьей печени, и коротали время, беседуя о тяжелой жизни и о малости тех средств к существованию, которые испокон веков отпущены ирландцам. Когда наступило утро, Старик сказал, что не привык он столь долгое время быть без картошки и что по этой причине он решил выплыть наверх и добраться до дома. Мартин одобрил эту речь, но, представьте себе, — Седрик протянул им руку для прощанья и пожелал счастливого пути.

— Нелегкая меня побери, — сказал Старик Мартину в сильном удивлении, — да и тебя тоже!

Тут О’Санаcа разъяснил свой взгляд на дело. Там, где он находился, он был защищен от непогоды, от голода и от презрения мира. У него были тюлени и для компании, и на обед. Дождевая вода стекала сверху, с потолка пещеры, и она могла послужить ему и подливкой, и вином на случай жажды. Нечего и думать, чтобы он покинул столь прекрасное и блаженное жилище после той нужды, которую он видел в Корка Дорха. Это точно, сказал он.

— Каждый живет своим умом, — сказал Мартин, — но у меня нет никакого желания дальше оставаться под водой.

Они оставили его там, и там он с тех пор и пребывает. С той поры его видывали иногда во время прилива, и внешность у него была запущенная и дикая, как у самих тюленей, и он бодро запасал для себя рыбу в компании с теми, чьим гостеприимством он пользовался. Я часто слышал, как соседи говорили, что хорошо было бы устроить охоту на О’Санаса, поскольку он к тому времени разжирел, как добрая форель, и поскольку светило зимнее солнце. Не думаю, однако, чтобы у кого-нибудь хватило смелости выйти на охоту за ним. По сей день он похоронен заживо, премного доволен и избавлен от голода и дождей у себя на западе, в Клох.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Тяжелая жизнь. — Времена потопа в Корка Дорха. — Мэлдун О’Понаса. — Пик Голода. — Я вдали от дома. — Невзгоды и бедствия. — Я перед лицом смерти. — Конец путешествия. — Ручей виски. — Вновь дома.

Так или иначе, мы влачили свою жизнь, сносили невзгоды, иногда отведывая картошки, и ничего другого не бывало у нас во рту, кроме сладостных слов ирландского языка. Даже в отношении погоды жизнь шла все хуже и хуже. Нам казалось, что внезапные ливни в Корка Дорха становились все сильнее и насмешливее с каждым годом, и то одному, то другому бедняге случалось утонуть посреди суши в той небесной блевотине, что извергалась на нас сверху в течение всей зимы; не было в то время покоя в постели тому, кто не умел плавать.

Широкие реки текли мимо дверей, и хотя они и вымывали всю картошку с наших огородов подчистую, правда и то, что вместо нее часто можно было найти на улице рыбу. Люди, благополучно ложившиеся в постель на твердой суше, с приходом утра обнаруживали, что кругом вода. По ночам часто видели, как мимо проплывают лодки с островов Бласкет, и неудачной считалась у народа в лодках та ночь, когда в сети их не попадалась свинья или поросенок из Корка Дорха.

Говорили, что О’Санаса приплывал ночью с запада, из Клох, чтобы взглянуть на родные места; но кто знает — не навещал ли нас попросту обычный тюлень? Надо сказать, что органы чувств подводили людей в то время, поскольку они страдали от голода и лишений, и вот уже три месяца, как им ни разу не доводилось просохнуть. Многие из них охотно обратили свои лица к вечности, а те, что остались в Корка Дорха, жили там с малой для себя пользой и со многими трудностями. Сам я однажды задал Седому Старику вопрос и получил от него совет.