Почему ты меня не хочешь? - Найт Индия - Страница 3

Некоторое время я поколесила по Европе, а когда исполнилось двадцать семь, вернулась на родину, в Париж, где устроилась переводчицей. Жизнь у меня была замечательная: квартира на улице Марэ, отличные друзья, потрясающее бистро на первом этаже моего дома – оттуда мне частенько присылали чашку старого доброго лукового супа, когда я болела простудой или мучилась похмельем. Единственной ложкой дегтя в моей бочке меда была работа. Трудно получать удовольствие от бесконечных переводов документации о расширении нефтехимических компаний. Однако, как оказалось, чем скучнее и научнее тексты, тем больше стоят переводы, так что на жизнь я себе зарабатывала легко. Периодические влюбленности и романы добавляли прелести моей жизни, и в целом, оглядываясь сейчас назад, я могу сказать, что те времена были абсолютно счастливые.

С Домиником Мидхерстом я познакомилась, когда мне было тридцать четыре года. Нас свел мой голубой папуля – он всегда неровно дышал к современной живописи. (Где-то в конце шестидесятых, я еще была ребенком, папа решил, что в нашем доме должны быть белоснежные стены, полы с белым пластиковым покрытием и огромные жуткие картины, на которых, как мне сейчас кажется, были изображены мясные туши. Хотя думаю, что вряд ли полотна занимали все стены, тем более что потолки в нашем жилище были в два раза выше, чем в обычных домах. А еще в туалете на первом этаже у нас висела картина, где был нарисован – надо сказать, весьма реалистично – совершенно розовый эрегированный пенис. Картина неизвестного художника называлась, не без основания, “Le Penis”, и я всегда подозревала, что автор ее – папа.)

Доминик на пару лет моложе меня. Когда мы с ним познакомились, он только начинал строить свою империю. Раньше других Доминик понял важность рекламы и пиара и собрал вокруг себя кучку молодых концептуальных художников (что вообще означаетэто слово? Разве не у каждого художника есть своя концепция? Все равно что в рекламе дома на продажу написать “архитекторский проект”), чьи имена частенько красовались на страницах бульварных газетенок в связи с очередным скандалом.

Папа купил у него пару работ – их и картинами-то можно назвать с большой натяжкой – для своей квартиры, оформленной в стиле шестнадцатого века, а спустя несколько месяцев выяснилось, что Доминику нужен человек, способный переводить его толстенные и очень многословные каталоги. И хотя папа всегда заявлял, что не слишком симпатизирует Доминику, он все-таки предложил ему нанять в переводчики меня. Ни сама идея получить работу по отцовской протекции, ни искусство, пропагандируемое Домиником, ни он сам – бледный, тощий, холеный блондин – меня совершенно не привлекали, но я согласилась, так как иначе мне рано или поздно пришлось бы переехать в Брюссель и трудиться там в Европейской комиссии. Работая на Доминика, я могла остаться в своей любимой квартире, по-прежнему получать снизу луковый суп и продолжить свой роман с владельцем книжной лавки, законченным фетишистом, который таял при виде ступней (фетишизм – конечно, совершенно необъяснимое явление, но ступни...).Поэтому я и начала переводить маловразумительные каталоги Доминика.

Со временем Доминик решил, что будет удобнее, если я стану работать не дома, а в его парижской галерее (их у него тогда было две – одна в Париже и одна в Лондоне, и он постоянно разрывался между ними), чтобы при переводе описания очередной картины шедевр находился у меня перед глазами – дабы внести ясность. Помимо перевода смехотворных, якобы высокоинтеллектуальных идей, изложенных неимоверно путаным, якобы очень высоким слогом, я стала постепенно заниматься и повседневными делами галереи. В том числе мне иногда приходилось сопровождать Доминика на деловые ланчи.

Доминик, подобно моей матери и Джейн Биркин, мог изъясняться только на весьма примитивном французском с сильным акцентом. Хотя говорил он достаточно бегло и акцент у него был не противный, а даже очаровательный, этого все же недостаточно для серьезного обсуждения достоинств тех или иных художников. После ланча мы частенько оставались с Домиником глотнуть коньяку и постепенно поняли, что общество друг друга нам весьма приятно.

– Знаешь, Стелла, с тобой весело, – сказал он мне однажды с несколько шокированным выражением лица; с такой физиономией обычно говорят: “Меня от тебя пучит”, или что-то вроде того.

Да, конечно, мы начали встречаться, но только после двух лет знакомства – это явно не была любовь с первого взгляда. Я работала в дальней комнате галереи и не могла не заметить его пристрастия к блондинкам с длинными ногами и роскошными волосами – такие лучше всего смотрятся в шикарных спортивных авто. А у Доминика как раз были две спортивные машины, обе красные (если большая машина = маленький член, размышляла я, значит ли это, что две большие машины = без лупы не обойтись?).

Ноги у меня имелись, но на этом мое сходство с блондинками заканчивалось; во всем остальном я была совершенной противоположностью женщин, которые нравились Доминику. Я высокая, волосы у меня до плеч, темно-каштановые, “цвета горького шоколада”, как однажды заметил Доминик, и такого же цвета глаза. Я недурна собой – мне нравятся мои ресницы, – но я не тот тип женщин, про которых сразу думают: “поло и шампанское”. А Доминик питал огромную слабость к поло и шампанскому – и к женщинам, у которых на руках будто обитали невидимые мини-маникюрши и непрестанно заботились об их безукоризненных ногтях.

У меня же ногти были обкусаны, и еще я временами позволяла себе ходить без макияжа и без каблуков, одевалась в комиссионках (правда, французских) и носила старые, трижды секонд-хэндовские платья от Диора. Я всегда считала, что выгляжу потрясающе, но в столице стиля я наверняка выглядела как минимум экстравагантно.

Доминик тоже был совсем не в моем вкусе – больше похож на братцев моих школьных подруг. Вы понимаете, о чем я: такой бесцветный англичанин с нестрижеными волосами, как у недавнего школьника, и любовью к поношенным ботинкам на грубой подошве и потрепанным розовым рубашкам. Но, поскольку Доминик был агентом по продаже предметов искусства, его имидж дополнялся отточенным акцентом “парня из низов”, комплектом стильных черных пальто от Прада, которые нарочито отличались от всего остального облика. Художники, как мне показалось, искренне считали, что Доминик – простой парень, случайно выбившийся в люди. Он же предпочитал не выводить их из этого заблуждения.

И вот после нашего двухлетнего знакомства и примерно шести месяцев совместных ланчей Доминик на меня вдруг набросился (англичане все такие – будто хотят тебя пришпилить к месту, пока ты не успела сбежать). Время, проведенное с Домиником, убедило меня, что он не совсем уж пропащий англичанин, особенно когда дело касалось секса: он, к примеру, не просил меня его отшлепать и не шлепал меня сам. Доминик был обаятелен, умен, не стеснялся своего ужасного французского и частенько увозил меня в какой-нибудь новомодный ресторан, где его иногда узнавали посетители. Как я могла этому сопротивляться?

Мы не поженились,но вступили в гражданский брак в 1999 году и в том же году переехали в Лондон. Мне было тридцать шесть лет, из которых за последние десять я ни разу не бывала в Лондоне. В глубине души уже тогда я понимала, что Доминик – не любовь всей моей жизни; тем более имело смысл не выходитьза него замуж – в любой момент я могла сбежать без особых осложнений. По крайней мере, теоретически. Правда, уже в то время теория не казалась мне слишком убедительной: или ты любишь его и выходишь за него замуж, или нет – и остаешься при своей квартире. К сожалению, я лишилась своей квартиры на улице Марэ – ее продали, а весь мой скарб упаковали и отправили в Лондон.

Доминик, к его чести, тоже никогда не говорил, что я – любовь всей его жизни, он сказал так: “Нам вместе здорово, Стелла. У нас будет все, что пожелаем. Ты – единственная женщина, с которой мне не скучно”. Последняя часть его “предложения руки и сердца” меня окончательно обезоружила – а кто смог бы остаться к такому равнодушным? После приведенных слов – и это при том, что наше поколение считает институт брака буржуазной пошлостью – Доминик открыл старую коробочку от Картье и протянул мне старомодное кольцо с изумрудом. Я думала, что он либо вовсе ничего не подарит, либо это будет что-то “современное” – жуткое, с шипами и бородавчатыми камнями. Бот, собственно, и все.