Двуликий Янус - Яковлев Андрей Яковлевич - Страница 66

— Узнает? — изумился Малявкин. — Но откуда, каким образом? Разве мы знакомы?

— А это не моя забота, — огрызнулся Менатян. — Передаю, что велено. Давай двигай. Выйдешь через пять минут после меня. Да смотри не задерживайся.

Менатян, ничего не добавив, не попрощавшись, хлопнул дверью.

Борис невольно улыбнулся. Он должен был сам себе признаться, что давно не испытывал такого волнения. «Шеф… — билось в мозгу. — Таинственный, страшный шеф. Каков он? Что-то будет?»

Тут же мелькнула мысль: «Надо связаться с Горюновым. С Кириллом Петровичем. Немедленно. Нельзя идти на свидание с шефом — первое свидание, — не поставив их в известность… Надо связаться, — мучительно думал Борис. — Но как? Как свяжешься? По телефону, из автомата? А если… Если за мной следят? Тогда — все. Провал. Ни тебе шефа — ничего!.. Значит, исключено… Что же делать, что делать?»

Борис непроизвольно глянул на часы: после ухода Менатяна прошло более пяти минут. Пора. Дальше тянуть нельзя. «Эх, была не была! Пойду… Свяжусь потом». Он тщательно, большими пальцами обеих рук разогнал складки на гимнастерке спереди назад и шагнул к выходу.

До Ваганьковского кладбища Борис дошел быстро. Кладбище, где он неоднократно бродил в дни добровольного заточения у Костюковых, Малявкин изучил обстоятельно — недаром в свое время он предлагал Осетрову именно здесь вести беседу. Место действительно было подходящее: глухое, безлюдное, а если среди густо, впритык друг к другу, расположенных могил и появлялся один-другой посетитель, так кому было до него дело? Если где народ и толпился, так у входа на кладбище, возле церкви, но там мало кто обращал внимание друг на друга.

Вот и широкие ворота «Ваганьковки», вот, справа, и кладбищенская церковь. На паперти людно: идет служба. Хоронят кого-то. Но что это? В толпе внезапно мелькнуло знакомое лицо. Кто это? Горюнов? И похоже и не похоже. Малявкин остановился как вкопанный. Виктор Иванович? Здесь? В этот час? Какими судьбами? Или почудилось? Нет, конечно же, почудилось. Просто сходство.

Борис на мгновение остановился, сделав шаг по направлению к церкви, как вдруг кто-то слегка толкнул его в плечо. Кто это? Кирилл Петрович! Неужели? Но до чего же он изменил свою внешность, просто до неузнаваемости. И все же это был Скворецкий. Приложив палец к губам, майор едва приметно мигнул: не показывай, мол, виду, что меня знаешь. И держись. Мы — здесь.

Малявкин теперь уже уверенно двинулся вперед, в кладбищенский лабиринт. Как важно, как нужно было в такой момент знать, что ты не один… Но как они, Скворецкий и Горюнов, узнали? Как тут очутились, и так своевременно? И до чего ловко изменили свою внешность. Оба!

Малявкин, конечно, не знал и никак не мог знать, что не только Менатян, но и таинственный шеф уже не один день были в поле зрения чекистов, что по их поведению в это утро Скворецкий понял, что что-то готовится, и сам, вместе с Виктором, незаметно проследил за шефом, который, сам того не ведая, и привел их на Ваганьковское кладбище. Внимание Кирилла Петровича к шефу усиливалось тем, что теперь, после того как была прочитана шифровка «Кинжала» центру, последние сомнения у Скворецкого в личности «Зеро» отпали. Шеф и «Зеро» — одно и то же лицо, это было очевидно. Как, когда и с кем встречался Менатян, майор знал…

Уверенно двигаясь от аллеи к аллее, Малявкин приближался к цели. Вот и нужная могила: массивный, глыбой, памятник-надгробие черного мрамора, увенчанный строгим крестом, небольшая, огороженная низкой чугунной решеткой площадка. Маленькая, чуть возвышающаяся над землей, скамеечка. На ней — человек. Сидит к Малявкину вполоборота, лица не разглядишь. В левой руке журнал «Огонек».

Малявкин сделал шаг к незнакомцу, еще шаг. Нерешительно, приглушенно кашлянул. Тот обернулся, неторопливо встал. Невольный крик замер на губах у Малявкина: перед ним стоял, иронически посмеиваясь… Попов. Капитан Попов, начальник продовольственного пункта на Ленинградском вокзале.

Малявкин чуть попятился, оглянулся по сторонам. Нет, больше тут никого не было. И этот человек, капитан Попов, держал в руках последний номер «Огонька».

В голове у Бориса лихорадочно билась мысль: «Что же это? Как же?..» А Попов не спускал с него пристального взгляда.

— В-вы? — с трудом выдавил из себя наконец Борис. — Вы? Вы меня… Ждете меня?

— Не знаю, — сухо сказал Попов, продолжая выжидающе смотреть на Малявкина: — Не знаю…

Опомнившись, Малявкин назвал пароль.

— Так-то лучше, — наставительно заметил Попов и назвал отзыв. — Выходит, жду я именно вас. Присаживайтесь, и — к делу. Времени у нас в обрез. — Широким жестом он указал на скамейку, с которой только что поднялся.

Не переставая робко поглядывать на капитана Попова, под обличием которого так нежданно предстал перед ним таинственный шеф, Борис осторожно опустился на скамейку. Все еще не в силах прийти в себя, собраться с мыслями, Малявкин провел языком по пересохшим губам. В голове у него вертелось множество вопросов, и прежде всего один. Благо Попов, испытующе посматривавший на Бориса, хранил молчание, тот собрался с духом и невнятно пролепетал:

— Значит, вы… Как же вы тогда меня… Гитаева?

— Понимаю, — сдержанно кивнул Попов. — Кое-что разъясню. Это будет полезно. Итак: вы хотели спросить, почему я, сам разведчик, отправил в советскую прокуратуру двух своих коллег, вас и Гитаева? Так?

— Да, я этого не понимаю.

— Извольте. Повторяю, разведчик должен разбираться в подобных ситуациях. Вы с Гитаевым работали плохо, нечисто. Мой помощник по продовольственному пункту, русский офицер Константинов, вас заподозрил и своими подозрениями поделился со мной. Что должен был делать советский капитан Попов? Бить тревогу. Так я и поступил.

— Но почему же вы нам ничего не сказали, не предупредили? Гитаев же мог спастись. Да и я… — робко спросил Малявкин.

— Но это же яснее ясного, — снисходительно усмехнулся Попов. — Коль скоро на вас пало подозрение, вы с Гитаевым были обречены. С минуты на минуту вас могли схватить. Но окажись Гитаев в руках советской контрразведки, он мог заговорить, а Гитаев знал много, знал, в частности, меня, имел ко мне явку. Мог ли я допустить, чтоб он попал в контрразведку?

— Н-нет. Н-но вы же сами…

— Сам? Что — сам? — жестко перебил Попов. — Я сам передал вас в руки прокуратуры. Ну и что? Там, в прокуратуре, я не раз бывал по делам службы и тамошние порядки знаю. Они меня устраивали. Мне ничего не стоило подать Гитаеву мысль о побеге, помочь вам обоим в этой затее, а там — ликвидировать Гитаева. Гитаева, не вас, ибо вы меня не знали и в силу этого никакой опасности для меня не представляли. Если бы представили, то… Понятно?

Малявкин молча кивнул и невольно провел языком по пересохшим губам.

— Понял. Но…

— Все. Довольно. С вопросами покончено. Повторяю: случай с Гитаевым я изложил единственно в назидательных целях. Если вы окажетесь в положении Гитаева, вас ждет та же участь.

Попов сказал это с таким бесстрастным спокойствием, с такой холодной жестокостью, что у Малявкина мороз пошел по коже. Он невольно поежился.

— Вижу, поняли, — мрачно усмехнулся Попов. — Теперь — к делу. Работать мы будем вдвоем: я и вы. Ясно?

— А Геворкян? — заикнулся Борис. — Я думал…

— Что вы думаете, меня не интересует, — с раздражением перебил Попов. — Думать? Думать вообще не ваше, а мое дело. Запомните: когда меня будет интересовать ваше мнение, я вас спрошу. Сам спрошу. Во всех остальных случаях ваше дело слушать и исполнять. Исполнять. Без рассуждений. Малейшее ослушание, и…

— Послушайте, то… гм… капитан, — разволновался Малявкин, — почему вы так со мной разговариваете, все время грозите? Разве я в чем виноват, что-нибудь делал не так, как надо?

— Грожу? Это не совсем так. Предупреждаю. Пока за вами никакой вины нет, иначе мы бы не встретились. Просто для первого знакомства пытаюсь разъяснить вашу роль и характер наших взаимоотношений. Итак: возражений, пререканий я не потерплю. Что же касается Геворкяна, и о нем скажу. Чуть позже, Прежде ваши задачи. Мне нужен радист, хороший радист. Вы подходите. Но не только радист: мы вас проверяли. Проверяли основательно. Вам можно поручить дела и посерьезнее. Перед нами стоит большая задача: профессор Варламов.