Иудей - Наживин Иван Федорович - Страница 98

В Египте на восемь миллионов египтян в ту пору приходилось около миллиона иудеев. Но влияние их, как и всюду, далеко превышало их численность. Знаменитый Страбон только что в труде своём записал: «Этот народ проник уже во все города, и нелегко найти место на земле, которое было бы свободно от них и не находилось бы под их господством». Александрийские иудеи в значительной степени уже эллинизировались. Ещё за четыре века до этого все их священные книги были переведены на греческий язык, так как уже немногие понимали тут древнееврейский язык. Старый Филон путём аллегорического толкования Библии значительно сблизил иудейство с платонической и стоической философией. Если Аристовул — за триста лет до этого времени — и утверждал, что Платон почерпнул все своё учение из книг Моисеевых, то Филон, наоборот, заставляет Моисея заимствовать у греков философскую часть своего учения. И тем не менее и здесь, как и всюду, коренное население относилось к ним с отвращением и ненавистью чрезвычайной, которая при всяком случае разражалась жесточайшими погромами…

Но Веспасиану спорить об этом было некогда: надо было прежде всего остановить вывоз нового урожая в Рим. Это было тем легче, что главный управляющий Иоахима, Исаак, скупивший весь хлеб, был как раз в Александрии и вывоз хлеба в Рим и без того задержал — «до разрешения императора», как сказал он. Надо было налаживать поход на Рим. Надо было закончить покорение Иудеи. Человек сметливый, Веспасиан не пренебрегал для этой цели никакими средствами: приносил жертвы в храмах греческих, римских и египетских, показывался войскам и народу, не столько раздавал, сколько обещал награды, старался быть доступным и маленьким людям. Новый друг его, Иосиф, посланник Божий, всячески старался помочь владыке мира.

Веспасиан, в сопровождении большой свиты, вышел из храма Изиды. Вокруг храма, как везде и всегда, толпились нищие и калеки. Иосиф незаметно мигнул одному из калек, и тот, ковыляя и закрывая голову из почтительности полой рваного плаща, приблизился к Веспасиану.

— Господин, — подобострастно заныл он. — Пощади слугу твоего, смилуйся…

— Что такое? — остановился Веспасиан. — В чем дело?

— Я хром, господин, — заныл нищий, подобострастно глядя на владыку мира. — И великая богиня явилась мне во сне и сказала: «Иди к Веспасиану, и пусть он во имя моё излечит тебя».

— Никогда не занимался этим ремеслом! — засмеялся Веспасиан. — Ты обратись лучше к моим лекарям.

— Господин, великая богиня повелела мне сказать тебе: «Пусть божественный цезарь только наступит на ногу твою»…

Веспасиан смутился: в случае неуспеха, в котором он не сомневался, он попал бы в глупое положение в глазах толпы. Но в это мгновение взгляд его упал на румяное личико Иосифа, и что-то в глазах божественного посланника сказало ему, что исполнить повеление Изиды следует.

— Хорошо, — сказал он. — Но имей в виду: если ничего не будет, тебя будешь накажут. Нельзя же свои сны выдавать за что-то там такое эдакое…

— Будет, будет, будет, господин! — восторженно завопил нищий, простирая руки к Веспасиану. — Будет…

Веспасиан наступил тяжёлой ногой своей в расшитом жемчугом сапоге на ногу нищего. По лицу того разлилось чувство восхищения, изумления и радости. Он вдруг вытащил ногу свою из-под императорского сапога и, хлопая в ладоши, закружился в восторженной пляске. Все были поражены, а в особенности Иосиф. Веспасиан, довольный, приказал наградить счастливого калеку и двинулся со свитой дальше. И вдруг слепой, сидевший на углу, на перекрёстке, бросился в ноги императору.

— Только плюнь в невидящие очи мои, и я буду зряч, владыка! — завопил он. — Так повелел мне великий бог наш Серапис.

Веспасиану стало скучно. Он приказал своим врачам тут же осмотреть слепого: нельзя ли сделать чего тут без чудес? Те внимательно осмотрели глаза несчастного, посмотрели украдкой на Иосифа — он любовался белыми голубями, кружившимися в синеве неба, — и сказали, что сделать уже ничего нельзя: свет солнца навеки потух для бедняка.

— Цезарь, смилуйся!.. — завопил тот. — Только плюнь, и я буду благословлять имя твоё до конца дней моих…

Смущённый Веспасиан, пожав плечами, нагнулся к смрадному нищему и плюнул ему в глаза. Тот слюной императора набожно мазал веки, они раскрылись, и с радостным смехом он вскочил на ноги.

— Который, который наш божественный цезарь?! Ты?! Это ты?!

И он распростёрся ниц перед грузной фигурой повелителя вселенной. Веспасиан посмотрел на Иосифа и недовольно повёл косматой бровью: да довольно же!

— Божественный цезарь, какая сила! — восхищённо говорили в свите. — Тебе явно покровительствуют боги…

— И не добрый ли знак эти белые голуби, что кружатся над тобой? — проговорил Иосиф. — Помни, помни пророчество моё, божественный цезарь!

И среди ликований толпы, своими глазами видевшей потрясающие чудеса, Веспасиан медленно следовал к своему дворцу. Навстречу ему так же величественно двигался, окружённый своими почитателями, Аполлоний. Видя, с каким уважением относится к нему народ, Веспасиан первый подошёл к знаменитому философу и приветствовал его.

— А скажи, — улучив удобную минуту, спросил его цезарь, — как по-твоему, буду ли я императором Рима?

— Будешь, — спокойно отвечал Аполлоний. — Я молился об императоре благородном, справедливом, умеренном, украшенном сединами и способном быть отцом своих подданных. Я молился о тебе… И боги услышат моления мои…

Народ криками приветствовал великого цезаря и великого мудреца. Веспасиан взял Аполлония под руку и повёл с собой во дворец… Два придворных философа его, Дион и Евфрат, убеждавшие Веспасиана восстановить в Риме древнее народоправство, — философам, занятым высшими интересами, свойственно иногда ошибаться в делах земных, — хмурились: они видели, что им явился соперник и что император относится к нему весьма милостиво.

И под восторженные крики народа все скрылись среди колонн белого дворца…

LXVIII. ОСАДА ИЕРУСАЛИМА

Береника тревожилась: что же не возвращается Тит? Но радостный день не заставил ждать себя. И когда она с террасы увидала его во всем блеске его нового высокого сана, в пурпурной трабее, с ликторами впереди, и те силы, которые вёл он теперь через Пелузий из Египта, она почувствовала, что она уже у подножия Палатина. За Титом грозной лавиной шли легионы: 5-й Македонский, 10-й Морской, 12-й Молниеносный и 15-й Аполлонов, вспомогательные войска союзников и много арабов, которые жгуче ненавидели иудеев и пришли грабить их. При главнокомандующем были Агриппа, Тиверий Александр и Иосиф. Иосиф только что в четвёртый раз женился в Александрии: рассудительная Сарра бросила его… Душу Береники защемило мыслью, что это — конец Иудеи, но выбора уже не было. Из Иерусалима приходили вести с каждым днём все страшнее и страшнее…

Иудофильская партия из окружения Тита — настойчивее всех был в ней Иосиф — неотвязно шептала в уши главнокомандующему, что с Иерусалимом надо быть как можно милостивее, ибо это обеспечит ему поддержку всего иудейства в мире. Но проримская партия настаивала, наоборот, на самых суровых мерах: все судьбы мира решаются теперь в Риме, и завязнуть у стен какого-то провинциального городишки, столицы рабов, было бы теперь просто преступно. Тит в душе склонялся к своим, но понимал и серьёзность доводов первых, а решение его было не предрешать событий, а осторожно следовать за ними.

И вот из Цезареи к Иерусалиму двинулись грозные силы…

Старый Сион превратился тем временем в страшный Содом. Население города разделилось на три лагеря. Иоханам из Гишалы — у него было девять тысяч воинов — свирепствовал в нижнем городе, Элеазар бен-Симон, главарь зелотов, удерживал осквернённый храм и Симон бен-Гиера — у него было около десяти тысяч — безобразил в верхнем городе. Все грабили одинаково, как город, так и идущих в него, несмотря ни на что, паломников. Часто богомольцы погибали в храме во время молитвы от баллист и катапульт Иоханана. Город не раз загорался, и в огне погибли огромные запасы зёрна. Наступил голод и вместе с голодом нарастало и озлобление бившихся между собою иудеев, «точно они бешеную ярость сосали из трупов под их ногами»…