Великий лес - Ненацки Збигнев - Страница 63

Мужчина был высоким, небритым и, когда сказал Марыну, что владеет лесопилкой, сразу напомнил ему огромное бревно, покрытое мхом, наполовину мертвое. Это она – эта женщина – была в их семье чем-то более важным, той пилорамой, которая распиливала бревна так, как хотела, У нее было довольно приятное лицо, длинные черные, хотя и неряшливые волосы. Ее уродовал небольшой рост, особенно подчеркнутый огромным задом, и большие груди. Одежда на ней тоже была странная, какие-то длинные юбки и кофты, одна на другой, по луковичной моде, которая ей совершенно не годилась. Неподвижно стоящая возле плиты Вероника, в свободной юбке и вышитой блузке, с голыми округлыми плечами и красивой головой на длинной шее, казалась при этой женщине олицетворением женской красоты. А ведь у нее тоже были широкие бедра и большая грудь. Может быть, высокий рост придавал ей лучшие пропорции, не уродовал, как ту.

Вероника смотрела на гостей неприветливо. Она, видимо, специально стояла возле плиты и кастрюль, не присела к столу, чтобы подчеркнуть, что не хочет составлять им компанию, а только вместе с ними ждет хозяина. Кухню наполнял запах еды, на сковороде скворчали котлеты.

– Мы пришли на минутку и не будем мешать, – начала Кожушникова. – Дело в том, что с сентября я буду работать в этой деревне учительницей. У нас нет квартиры, дома. Мы приехали из столицы, и нам трудно жить в снятой комнате. У нас много денег, есть собственная двухкомнатная квартира в столице. Мы хотим купить этот дом и сад, мы хорошо заплатим и добавим квартиру в столице. Это, думаю, хорошее предложение, потому что каждый хотел бы жить в большом городе.

Марын уже знал, с кем имеет дело. Это были, как он называл их про себя, уверенные в себе городские хамы, для которых имели значение только деньги. И факт какого-то высшего рождения в столице. Если уж какая-то могучая житейская необходимость вынудила их жить в деревне, они хотели иметь самый красивый дом в округе.

Он не снял шапку, расстегнул куртку и пододвинул себе табурет к столу.

– Я должен понимать так, что вы хотите купить этот дом и этот сад?

– Да, – кивнула головой Кожушникова. – Вы стали владельцем этой маленькой усадьбы. Я думаю, что вы захотите жить, как человек, купить себе машину, жить в столице. Впрочем рано или поздно эта усадьба отойдет к государству или достанется государственному лесничеству, потому что они очень этого хотят. С нами они не справятся, у нас рука в столице.

Марын искривил лицо в своей профессиональной улыбке.

– Это красивый дом. У него веранда с цветными стеклами. И сад. И старый помост у озера, проше пани…

Кожушникова мигнула мужу, он открыл пузатый портфель, который держал на коленях. Он вынул опоясанные бандеролями пачки денег и начал раскладывать их, пачку возле пачки, пока они не заняли треть поверхности кухонного стола. Марын сурово глянул на Веронику, потом сделал в ее направлении движение головой, которое могло означать только одно: чтобы она вышла. Она тут же поняла, чего он хочет.

– Тут будет миллиона три, – сказал Марын.

– Да, проше пана, – гордо выпрямилась Кожушникова. – Не каждый, кроме кассира в банке, видит на своем столе такое количество денег.

– Это много. В самом деле много, – покивал головой Марын.

– Ну и? – спросила она.

Марын сказал после минутного раздумья:

– Хорст Собота не любил людей, которые имели что-то общее с лесом.

– Мы истребляем лес. Из деревьев делаем доски, – захихикала Кожушникова.

– Он ненавидел лес, но в то же время любил его. Это было как супружество. Немного ненависти и немного любви.

Вероника вернулась в кухню с ободранным чемоданом. Открыла его, и на кухонном столе начала укладывать запечатанные бандеролями пачки денег. Они заняли две трети стола, а чемодан еще не был пуст. Кожушник и Кожушникова как заколдованные смотрели на это огромное количество денег. Они, наверное, тоже не видели столько банкнот.

Марын взял одну пачку из тех, которые выложила Вероника, и перебросил на ту сторону стола, где лежали деньги Кожушников.

– Я добавлю вам эту пачку, если вы больше сюда не придете, – сказал он. Кожушникова молча начала подавать своему мужу деньги, которые он впихивал в портфель. Пачкой, подаренной им Марыном, она пренебрегла. Оба вышли, не закрыв за собой двери. Вероника собрала со стола деньги Хорста Соботы и бросила их в старый чемодан.

– Зачем ты их впустила? – со злостью сказал Марын. – Я теперь должен обедать среди вони, которая от них осталась? Открой настежь двери и окна, – почти крикнул он и пошел в спальню, потому что там пахло духами Вероники. Он сел на табуретик перед туалетным столиком и закурил сигарету. А когда докурил ее, подошел к окну и посмотрел на лес по другую сторону дороги. Значит, все должно было оставаться так, что он, так же, как Хорст, будет постоянно бороться за этот дом и этот сад?

Тихонько вошла в спальню Вероника.

– В кухне уже не воняет. Можешь садиться обедать, Юзва, – шепнула она. Она сидела напротив и смотрела, как он ест – медленно, один маленький кусочек за другим. Один раз он посмотрел на нее и заметил, что она наблюдает за ним иначе, чем до сих пор. Как-то по-собачьи, как Иво.

– Я так боялась. Так сильно боялась, – робко сказала она.

Он рассердился. Вскочил из-за стола, схватил Веронику за голые плечи и начал трясти:

– Я не выношу тебя такой, как сейчас, слышишь? Я не хочу иметь в доме собаку, ползающую на брюхе. Будь гордой, заносчивой, презрительной и недоступной. Как когда-то.

– Я не смогу, Юзва. Я не смогу быть такой рядом с тобой. Ты выдрессировал меня, как своего пса. Кнутом и страхом. Я могу прикидываться, если ты этого хочешь. Но в самом деле буду другой.

– Извини, – сказал он. Он заметил, что его пальцы оставляют синяки на ее руках.

– Меня изнасиловали и растоптали в лесу, когда я была совсем молодой. Потом меня унизил собственный муж. А потом пришел ты и снова меня унижал. Меня изуродовали, ты об этом знаешь, и поэтому брезгуешь мной. Я хожу при тебе голой, а ты смотришь сквозь мое тело в какой-то свой мир. Ты можешь возвратить мне жизнь, гордость и заносчивость, если скажешь одно слово: остаюсь.

– Я не могу этого сейчас сказать. Я должен подумать, – ответил он уже спокойным тоном.

Глава шестнадцатая

Юзеф и Вероника

В эту ночь он решил, что, раз Вероника не хочет оставаться одна в доме, он продаст Кожушникам дом и сад, оставит Веронике квартиру, полученную от Кожушников, и деньги Хорста, а сам как-нибудь устроит свою жизнь. Он не мог заснуть, лес за окнами молчал. Марын скучал по его словам, потому что решил, что уже начал их понимать, и, может быть, от леса он узнает о цели и смысле своей дальнейшей жизни. В доме было тихо, он слышал ровное дыхание молодой женщины, которая спала на соседней кровати. Может, она в самом деле ожидала, что он возьмет ее, даже несмотря на боль, но и он носил в себе слишком много переживаний и нахально навязывающихся кошмарных картин, чтобы в нем могло ожить возбуждение. Сначала он убедил ее, а потом она его начала убеждать в том, что существует любовь, большая, чистая и настоящая, и – что самое плохое – она охватила их обоих. В этот момент он был убежден, что попался в ловушку, которую сам и расставил. Она была права, когда сказала, что он боится любви. Он слишком принадлежал к тому миру, из которого должен был убегать, чтобы внезапно очнуться в другом мире. Никогда, как бы он этого ни хотел, он не забудет минуты, когда Иво Бундер входил в здание полиции, своего панического бегства с Эрикой, потом голос Бундера в трубке, его тела в коридоре пропыленной виллы, момента смертельного страха, когда Вебер сталкивал его в реку, сухого треска курка в ванной на Дапперстраат, белого тела Иветт, ее выпуклой ягодицы, в которую он вколол иглу с кетамином. «Я слишком беден, чтобы купить себе прошлое», – подумал он. А еще спустя минуту ему пришло в голову, что он, возможно, стал достаточно богатым, чтобы купить себе не только прошлое, но и будущее.