Личный демон. Книга 1 (СИ) - Ципоркина Инесса Владимировна - Страница 12

— Извините, — осторожно начала Катерина, — вы Апрель?

— Ну да, это мое прозвище, — качнулось эспри. — А разве мы знакомы?

— Знакомы заочно, — ухмыльнулась Наама. — Лисси ей являлась. Во сне.

— Мой демон? — недоверчиво поинтересовалась Апрель. — Я думала, Лисси без меня уже давно никому не является. Она, — Апрель понизила голос до чисто кухонной интимности, достижимой только в присутствии большого количества продуктов, — говорит, это я навожу на окружающих безумие, а она лишь придает ему божественный вид. — И орудие богини безумия прыснуло девчоночьим смешком. Кате тоже захотелось хихикнуть, прикрыв рот ладонью: божественное безумие на нашей стороне! правое наше дело или неправое — оно непобедимо!

И ледяной иголочкой ткнулось в ребро излучение желтого алмаза с черным зрачком внутри: не раскисай! не поддавайся умноженному обаянию демона безумия и прирожденной сумасбродки! сгоришь!

Гореть я уже горела, подумалось Кате. Мне не понравилось, но опыт, считай, приобрела. Пора испытать этот опыт в боевой обстановке.

— Я не приглашена на карнавал, — призналась Катерина, понимая, что непременно будет разоблачена таинственной Таточкой. — Но вы меня ужасно заинтриговали.

— Если Лисси предупреждала о скорой встрече — это лучше любого приглашения! — всплеснула руками Апрель. — Вы совсем, что ли, ничего не знаете о карнавале Бельтейна?

Бельтейн, значит. Вальпургиева ночь, День всех святых, сексуальная инициация викканских богов и праздник трудящихся на заедку. Катино воображение, разумеется, тут же нарисовало фонтаны горячительного и голых дам, марширующих по бесконечной лестнице к королеве, которая, как всегда, в восхищении. Что еще, спрашивается, может представить немолодая тетка, сызмальства мечтавшая о похищении себя нечистой силой? И ведь не корысти ради, а только чтобы развеять ощущение, будто стоишь ты на пригорке и видишь всю свою жизнь от края до края: плоская серая равнина, вместо гор — кочки, вместо морей — лужи, вместо джунглей — заросли крапивы… Мелко и безрадостно. Не то что у счастливицы Маргариты Николаевны, терявшей и обретавшей любовь и смысл жизни по три раза в сезон.

Припомнив собственные буйные фантазии, Катерина улыбнулась почти без горечи. Кто бы ей сказал тогда, как страшно обретать и терять, обретать и терять, зная: удержать ничего не удастся и вскоре придет неоплатный счет за то, что так и не стало твоим. Словно поманили тебя счастьем и свободой, подарили пробную версию, дали попользоваться, а после запросили жизнь в оплату — и ты, в опьянении, согласилась.

— Хорошенькое настроение для Бельтейна! — хмыкнула Наама, вглядываясь в поскучневшее катино лицо. — Чего тебе-то бояться? Теперь, когда ты все для себя решила?

— Разве?

— Конечно, — дернула носом кошка, уверенная в собственной правоте, как могут быть уверены только кошки. — Кабы не твердое намерение все получить и всем расплатиться, тебя бы не пригласили.

— Меня и не приглашали, — Катерина цеплялась за отговорки. — Может, это совпадение, что мы с Апрель познакомились? А что? Вполне могли бы разминуться.

Наама посмотрела на Катю скептически, развернулась и демонстративно последовала за Апрель.

Тело богини безумия бодро шагало к винному отделу. Магия магией, а создавать на вечеринке колдовскую атмосферу придется добрым старым способом. Катерина безропотно тащилась за этими двумя, чувствуя искушение потихоньку улизнуть. Ну какой, к чертям ирландским, бал-карнавал в потертом пиджаке и стоптанных ботфортах? Кто ее знает, эту Апрель, вдруг она подслеповата или чересчур увлечена собой, чтобы понять: Катя не в том виде, в каком ходят по балам. И если быть до конца откровенной, уже никогда не будет «в том виде». С внешностью вроде катиной надо сидеть дома, а не дефектами по тусовкам светить, народ пугать. Представляя себе неловкое молчание, которое воцарится среди наряженных гостей при ее появлении, Катерина ощутила стыд, тут же обернувшийся злостью на Апрель, Лисси, Таточку — на всю эту шарашку доморощенных сатанистов. Желание сбежать достигло апогея.

Катины способности к увиливанию можно было назвать выдающимися. Подобно многим людям, не умеющим отказывать, Катерина постоянно изощрялась в поисках благовидных предлогов. Сетуя на болезни и занятость, она могла избавиться практически от любой напасти — от визита свекрови, от встречи школьных друзей, от шопинга с подругами, от корпоративной вечеринки… Без сомнения, она бы сбежала и от Таточки с ее пародией на Бельтейн. Стоило сослаться на умирающих от голода Витьку и Анджея, нервно ожидающих обеда, наезда родни, явления сантехника — и Катю отпустили бы восвояси, посмеявшись над мужской беспомощностью перед бытовыми проблемами. Катин опыт увиливания гласил: случайные знакомцы легко проглатывают стандартную отмазку.

Катерина никогда не считала увиливание тяжким грехом. Но в то же время понимала: если обман раскроют, то каждый обманутый сочтет своим долгом надуться и поминать катино «преступление» до скончания веков. А еще наверняка возомнит, будто обманщица перед ним в долгу. И если однажды Катерина откажется ехать на чью-то дачу, копать чью-то картошку или стряпать салатики к шашлычкам, то непременно услышит саркастическое: что, болеешь? как в тот раз, да? Стараясь избегать подобных проблем, Катя неустанно совершенствовалась в обманах и достигла уровня виртуоза, способного успешно соврать собственной матери — причем не по телефону, а, что называется, глаза в глаза.

Словом, рассеянная малознакомая Апрель представляла собой нулевой уровень сложности. Но отчего-то Катерина не убегала, а наоборот, покорно следовала за Апрель, перебиравшей объемистые снаряды бутылок с видом амазонки, проверяющей вооружение.

От хрупкой женщины в карнавальном наряде исходила притягательная сила. Не подавляющая, но зачаровывающая. Извечная и соблазнительная мысль «Что если я…» (вместо многоточия подставьте самое запретное безобразие) не покидала сознание. Что если я покажусь всем такой, какая я есть, во всей неприбранности и неприглядности? Что если я буду одета не в жуткие розочки и долгополые юбки, а в пиратские бриджи, камзол и повязку? Что если я стану ругаться черными словами, в которых грохочет штормовое море и трещат сломанные мачты? Что если я украду бутылку дорогого коньяка, молниеносно сорвав с нее намагниченную метку и сунув добычу в ботфорт?

Последнее Катя проделала уже без всяких «если» — просто присела на корточки, якобы рассматривая товар на нижней полке, рука ее метнулась вглубь, вверх и за отворот сапога. Наама, проследив за происшествием, одобрительно подмигнула, но не Катерине, а ее спутнице: действует безумие, действует!

Поражаясь глубине своего морального падения, Катя и не заметила, как они с Апрель оказались возле дома Таточки, хозяйки Бельтейна. Кстати, как ее полное имя? Татьяна? Наталья? Таисия? Тамара? Или вообще Теодора?

Перед Катериной возвышалась пышная номенклатурная сталинка, до странности похожая на мрачное старинное палаццо, где из века в век травили, душили и резали друг друга представители безнравственного древнего рода. Квартира была под стать зданию, темной и длинной расселенной коммуналкой. Снаружи светило щедрое весеннее солнце, пенилась молодая зелень и лето стояло на пороге. Но в квартиру апрельская роскошь не проникала, многослойный серый тюль, пропитанный зимней пылью, и свет пропускал только зимний, скупой и пасмурный. В этом сером свете, точно души в мрачном Тартаре (а может, рыбы в нечищеном аквариуме), перемещались гости. Да и запах в квартире стоял аквариумный — болотистый, затхлый, запах гиблого места.

На веселую вечеринку обстановка походила так же, как ад на ночной клуб — разве что метафорически.

Катя озиралась по сторонам, испытывая, сколь ни странно, не ужас, а облегчение. Никто не обращал на нее внимания, никто не отворачивался с напряженно-равнодушным видом. Более того, Катерина была не самым странным здешним персонажем. Странными на этом Бельтейне были все.