Темный мастер - Степанова Анна - Страница 19

— В Оллан, повидать этого Храша, а затем — в Таркхем.

— Где это?

— Городишко на севере, в горах. Есть у меня ощущение, что наша охотница может в родные места наведаться…

Пальцы Огнезора задумчиво потерли заросший за последние дни подбородок, глаза скользнули по лицу собеседницы и вдруг сузились, наливаясь колючим раздражением.

— У тебя есть что сказать мне, Слава? Я же вижу — очередная нотация так и просится тебе на язык!

Девушка вспыхнула.

— А раз видишь, значит, и сам должен знать! — не сдержавшись, выдохнула она. — Ты сейчас изнурен и почти на грани! Не думаю, что только в Сенаре здесь дело!.. Можешь не рассказывать, что там еще было. Но… зачем ты это делаешь, Огнезор? Что пытаешься доказать? Ты хоть понимаешь, что запросто мог сойти с ума?

— Прекрасно понимаю. Мастерством Разума я владею не хуже тебя! — ядовито парировал он.

— Я просто не могу на это спокойно смотреть! — никак не успокаивалась Слава. — Рисковать собой непонятно ради чего! И это ведь не в первый раз! О чем ты вообще думаешь?!

— Я не собираюсь выслушивать такое от тебя! — зло осадил ее Огнезор. — Истеричных влюбленных дур мне и за этими стенами хватает!

Громыхнув резными деревянными ножками стула, зазвенев серебряной посудой, он резко вскочил из-за стола, обжег девушку гневным взглядом, будто желая добавить еще нечто столь же оскорбительное, но, вдруг сдержавшись, отвернулся к темному витражному окну.

Слава умолкла, задохнувшись от обиды и гнева. Безуспешно попыталась она придать лицу безразличное выражение и нервно завертела в руках пустой бокал, яростно поглядывая то на дверь, то в спину Огнезору, раздумывая, стоит ли вообще здесь оставаться.

Юноша видел ее колебания — отраженные в темном оконном стекле, искаженные цветными витражами. Легкое чувство вины пробилось вдруг сквозь его усталость и раздражение.

— Извини, Слава, — тихо произнес он, не оборачиваясь. — Знаю, это было… грубо. Я не хотел. Правда извини…

Она все так же молчала, и Огнезор, окончательно с собой справившись, решился обернуться, чтоб одарить Славу просительным взглядом.

Ответом ему было настороженное, вытянувшееся в изумлении блеклое лицо, темные, подозрительно суженные глаза, рука, почти взметнувшаяся в попытке пощупать его лоб: нет ли жара?

Не очень приятно, когда на тебя смотрят, как на умалишенного.

— Я совсем перестаю узнавать тебя, — глухо проговорила девушка. — Высокий мастер Огнезор никогда ни перед кем не извиняется.

— Ну, все бывает впервые, — хмыкнул он, делая вялую попытку вернуться к недавнему непринужденному тону. — Наверное, я устал больше, чем думал.

— Усталостью я бы объяснила твою раздражительность, — ничуть не утратила своей подозрительности Слава. — Такое ведь и раньше бывало. Но вот некоторые поступки в последнее время… — Она не стала уточнять, о чем именно идет речь. — Спасибо за ужин. Доброй ночи! — добавила просто и, не дожидаясь ответа, поспешила сбежать из комнаты.

«Все-таки обиделась, — как-то отстраненно подумал Огнезор, глядя ей вслед. — Может, и права ты, Слава. Может, я и правда изменился». Мгновение он прислушивался к себе, пытаясь ощутить привычную пустоту внутри, теперь почти желанную. Однако сосредоточиться никак не удавалось. Вспомнилось вдруг, как после убийства Парги зачем-то тащил на себе через южные болота к ближайшему поселению малолетнего его сынишку, поил его горьким зельем от тропической лихорадки да после, уже на окраине одной из четырех южных деревенек, память стирал… Лезли в голову и несчастные Ночеборовы «ученики», и ненормальная Мила с ее «видениями», и Славино изумленное лицо.

А ведь еще год-полтора назад подобные вещи его вряд ли бы озаботили! Может, и мальчишку генеральского бросил бы — в конце концов не он же его на край света приволок, а папаша родной, до власти жадный. Может, и на старика Ночебора доклад бы написал по всей форме, за «ученическую» его самодеятельность. И уж точно перед Славой с раздражающим, навязчивым ее вниманием в то время он не извинялся бы. Такое мог позволить себе (и позволял когда-то) Огнезор-подмастерье, глупое, слабое существо вроде неловкой сегодняшней Милы, но уж никак не высокий мастер, самый молодой и успешный в Совете Семерых.

«Бессмыслица какая-то! Еще эти сны проклятые…»

Связывать странные свои видения, похоже бесповоротно обратившиеся после Крама кошмарами, с неожиданными для него самого поступками последних месяцев как-то… не хотелось. Потому что это значило бы, что сны мешают выполнению его обязанностей, а отсюда был только один путь — обратиться к другим мастерам, и притом немедленно. Огнезор представил, как признается высокому мастеру Вере в своей… гм… привязанности к призрачной незнакомке из снов, представил выражение ее строгого лица — и ему сделалось смешно. И чуточку дурно.

Он попробовал проделать ту же мысленную операцию, поместив на место Веры Славу (верную, хоть и не всегда умеющую держать язык за зубами, Славу) — результат вышел еще хуже.

«Значит, придется самому выкручиваться», — раздраженно пожал он плечами и направился в ванную, надеясь, что древний водопровод здания — предмет большой гордости и еще большей мороки всей Гильдии — как раз сегодня работает.

Когда на следующее утро Слава вновь постучалась в его дверь, никто не ответил, а вскоре ученик принес скрепленный печатью Огнезора листок бумаги.

«Отправляюсь на рассвете, — писал он. — Если тебе все еще не выделили личные апартаменты, присмотри пока за моим скромным обиталищем — жилище не может долго оставаться без хозяина, а тебе теперь не пристало оставаться в общей спальне с подмастерьями. Удачи, мастер!»

Слава трижды перечитала записку, затем тяжело вздохнула и вернулась к своим ежедневным заботам. Огнезор же в это время во весь опор мчался к далекому западному Оллану.

Глава шестая,

где появляется медальон и выясняется, зачем он был нужен Лае

Второй месяц осени принес и без того унылым западным селениям мелкую морось, туман да слякоть, вполне оправдывая свое местное название — «грязник». Убогие деревянные домишки, так живописно смотревшиеся летом, а ныне потемневшие и неуютные, являли собою поистине жалкое зрелище. Дороги раскисли, местами превратившись в сплошную бурую жижу, которая неприятно липла к ногам и чавкала. Серое небо, затянутое сплошной темной мутью, нависало над грязными, отчаянно бранящимися людьми, потерявшими всякую надежду добрести когда-либо в нужное им место.

В такую-то пору, плотно завернувшись в тяжелый кожаный плащ с капюшоном, бодро месила грязь у обочины олланской дороги Лая, время от времени отпуская весьма язвительные насмешки возницам застрявших экипажей под дружный одобрительный гогот таких же, как она, пеших путников. Несмотря на сомнительные прелести погоды, настроение у охотницы было самое радужное. Уже которую неделю люди Гильдии не попадались на ее пути, давящее ощущение затравленности потихоньку отпускало. Да и ниточка, которую она так давно искала, скоро окажется у нее в руках.

«Ну, Храш, если ты и правда нашел его, я тебя самолично расцелую!» — весело размышляла Лая, вытаскивая утонувшую в грязи по щиколотку ногу и всматриваясь в высоченное деревянное заграждение далеко впереди, за которым прятались плохенькие олланские строения. Лужа издала возмущенный чмокающий звук, неохотно отпуская сапог. Лая весело погрозила ей пальцем и заторопилась к темной громадине, лавируя между застрявшими телегами, испуганно ржущими лошадьми, истошно вопящими детьми и ругающимися взрослыми — в Оллане, очевидно, намечался базарный день.

— Ну как же ты, олух, барышню тащишь! — выкрикнула она в адрес очередного возницы, пытающегося вытащить из роскошного экипажа, застрявшего в огромной грязной луже, разодетую даму внушительных размеров. — Она же сейчас вывалится и тебя придавит!

Возница зло обернулся, собираясь ответить, его нога поплыла, и он с размаху плюхнулся в грязь, приняв на себя вес всех пышных прелестей своей спутницы. Их отчаянные проклятия заглушил громкий хохот окружающих.