Скиппи умирает - Мюррей Пол - Страница 50

50

Наконец они входят в кабинет географии. У них над головами продолжает непрерывно бушевать гроза, словно они оказались в подбрюшье какой-то небесной транспортной развязки, где каждую секунду с грохотом сталкиваются бестелесные локомотивы.

— Мы сейчас быстренько выпьем, а потом вернемся туда, — говорит мисс Макинтайр.

Она ищет среди конфискованных бутылок в пакетах нужные ингредиенты (похоже, она всерьез говорила о “космополитенах”), а Говард, засунув руки в карманы, разглядывает картинки на стенах. Кабинет географии от пола до потолка увешан фотографиями, картами и иллюстрациями. Одна стена целиком отведена под аэрофотоснимки Земли: вот буйные цветные волны, которые оказываются — если прочитать текст под ними — облаками вокруг Эвереста, вот вид сверху на ледяные щиты Патагонии с радугой, вот сотни тысяч фламинго, летящих над озером в Кении, вот голубые капельки Мальдивских островов. На другой стене изображения счастливых сборщиков бананов в Южной Америке, счастливых шахтеров в Рейнско-Рурской долине, счастливых племен в тропических лесах соседствуют с диаграммами, иллюстрирующими темы “ОСНОВНЫЕ ПРЕДМЕТЫ ЭКСПОРТА ЕВРОПЫ”, “МИНЕРАЛЫ И ИХ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ”, “КОЛТАН — ПУТЬ ОТ КОНГО ДО ТВОЕГО ТЕЛЕФОНА!”. Этот кабинет — просто храм, посвященный гармоничному устройству мира: тут собран целый арсенал, описание множества фактов и процессов — природных, научных, сельскохозяйственных, экономических, причем все они мирно сосуществуют на этих стенах, тогда как человеческие результаты и побочные эффекты всех этих взаимодействий — принуждение, истязания, порабощение, с которыми связан каждый заработанный доллар, каждый шаг на пути к пресловутому прогрессу, — все это оставлено для его, Говардова, предмета — истории, этого темного двойника, кровавой тени географии.

— Мне очень нравятся эти вулканы, — говорит он, остановившись у изображений возле двери. — Сейчас мало где увидишь вулканы.

— Водка… клюквенный сок… черт, нужно еще что-то… — бормочет себе под нос мисс Макинтайр. — Я не расслышала — вы что-то сказали?

— Я просто вспомнил, что вы раньше говорили — про то, как Земля рождалась из столкновения всех этих могучих сил… Это правда: смотришь на все эти картинки — и понимаешь, что мы сейчас ходим по декорациям невероятного эпического фильма, съемки которого прекратились сто миллионов лет назад…

— “Куантро”! — выкрикивает она и снова зарывается в пакеты с бутылками. — “Куантро”, “Куантро”… а-а, да ну его к черту! — Она делает глоток из водочной бутылки, потом передает бутылку Говарду: — Выпейте тоже, это вас согреет.

— Ну, ваше здоровье, — говорит он.

Она игриво ударяет кулаком по донышку бутылки. Он делает глоток. Водка, обжигая все внутри, течет в желудок. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, он говорит:

— Теперь я совсем не слышу музыку.

— Мы вернемся туда через минуту, — говорит она, заскакивает на учительский стол и садится, скрестив ноги; оттуда она насмешливо смотрит на Говарда, будто бесенок с поганки. — Так, значит, вы тоскуете по палеозою — верно?

— Сейчас как-то уж слишком все спокойно. Никакого горообразования, все те же материки и океаны. Ну, изредка погибнут в землетрясении несколько тысяч человек — и нет катастрофы страшнее.

Она выслушивает это с лукавой улыбкой, как игрок, которому выпали сразу десятка, валет, дама, король и туз одной масти, хотя игра идет всего лишь на спички.

— Драматические события, возможно, еще впереди, — говорит она. — Вот это все, например. — И показывает на доску у себя за спиной, где написано мелом:

Глобальное потепление: Обезлесение ?> опустынивание Исчезновение ареалов ?> уменьшение биоразнообразия ?> массовое вымирание Повышение температуры ?> засухи ?> неурожаи Таяние ледниковых покровов на полюсах ?> подъем уровня мирового океана ?> наводнения Изменение курса Гольфстрима ?> континентальное оледенение ?> ледниковый период

— Ледниковый период! Да, для большинства людей это было бы катастрофой, правда? Или если Дублин, Лондон, Нью-Йорк вдруг окажутся под водой?

— Это верно, — соглашается Говард.

— Некоторые ученые считают, что мы уже перешли черту, после которой возврат невозможен. По их подсчетам мир, который мы знаем, просуществует еще лет пятнадцать. А мы, возможно, окажемся самым последним поколением нашего биологического вида. — Она быстро произносит все это самым обычным разговорным тоном, как будто это просто запутанный длинный анекдот с несмешным концом, не предназначенный для юных ушей. — Ребята к этому очень серьезно относятся. Сдают в утиль банки из-под кока-колы, используют энергосберегающие электрические лампочки. Вчера они все писали письма китайскому послу. Китайское правительство собирается строить плотину в месте, находящемся под охраной ЮНЕСКО, угрожая разрушить дома миллионов людей, в том числе народа накси — а это один из последних народов в мире, где сохранился матриархат, — вы не знали, Говард? Ребята были так рассержены! Но большинству людей, похоже, все это совершенно безразлично.

— У них нет вас — той, которая бы их вдохновляла, — замечает Говард.

— Думаю, мы даже представить не в состоянии, что наш образ жизни когда-нибудь изменится, — продолжает она, не обращая внимания на его неуклюжую лесть. — Не говоря уж о том, что ему вообще настанет конец. Точно так же, как здесь мальчишки иногда делают глупости — ну, например, карабкаются на электрические столбы, прыгают на скейтбордах с трехметровых стен — просто потому, что не могут себе представить, что это такое — покалечиться. Им кажется, что можно так рисковать вечно. Так же и мы. Но ничто не длится вечно. Цивилизации приходит конец, всему приходит конец — вы же этому учите их на своих уроках истории, да?

Она произносит эти слова нежно, будто напевает колыбельную. Ее колено, обтянутое чулком, касается его бедра. Кажется, сам воздух искрится.

— История учит нас тому, что она ничему не учит, — вспоминает Говард.

— Это отнюдь не говорит в пользу учителей истории — правда? — шепчет она ему.

Стоя перед ней у доски, Говард вдруг сознает, что позади него сейчас пустые школьные парты и никто в целом мире не знает, где они сейчас.

— Так научите вы меня чему-нибудь, — подстрекает он ее. — Займитесь моим образованием.

Ее глаза блуждают по потолку: она делает вид, будто ищет там какую-то мысль; потом, подавшись вперед, она сообщает ему доверительным шепотом:

— Мне кажется, вы больше не влюблены в свою подругу.

Это болезненный укол, но Говард продолжает улыбаться:

— Значит, вы видите меня насквозь?

— Вас нетрудно раскусить, — говорит она, проводя кончиком пальца по его лицу. — У вас все здесь и так написано.

— А может быть, я тоже вижу вас насквозь, — парирует Говард.

— Вот как? И что же вы видите?

— Вижу, вы хотите, чтобы я вас поцеловал.

Она смущенно смеется и свешивает ноги со стола.

— Это не то, что вы видите, — говорит она.

Она уходит в дальний конец класса, оправляя платье. А потом дружелюбным, но безличным тоном, в точности как телеведущая, задающая очередной вопрос гостю, произносит:

— Расскажите, почему вы ушли с фондовой биржи, чтобы стать учителем. Вы внезапно ощутили потребность делать что-то осмысленное? Или погоня за богатством вас перестала привлекать?

Говард понимает, что это просто обруч, через который ему нужно проскочить; он допустил промах, и этот диалог, при всей его искусственности, — единственный возможный путь назад, к тому, что эти губы обещали ему еще несколько секунд назад. Он некоторое время молчит, обдумывает свою тактику, удерживает прежнюю позицию у стола, а потом отвечает таким же ровным, приятным тоном:

— Ну, скорее, это я перестал привлекать погоню за богатством.