Дверь № 3 - О'Лири Патрик - Страница 89

32

– Как ты сюда попал? Где ты?

– Везде… Здесь, например, – шепнул я в ухо. – Эй! – позвал с потолка. – Вот он я, – добавил снизу.

Лора в ужасе посмотрела на свой живот, будто услышала голос еще не рожденного младенца.

– Не надо! – Она зажала уши. – Не хочу тебя слушать.

– Выслушаешь, никуда не денешься, – усмехнулся я, придвигаясь к самому ее лицу. – У меня есть вопросы, и на них ты ответишь. Потом я убью тебя.

Поняв, что отделаться от меня не удастся, она отняла руки от ушей и стала массировать виски. Устало вздохнула, снова взглянула на свой живот.

– Ты не можешь убить меня. Ты только лишь голос. Пускай надеется, оно и к лучшему. Интереснее будет разговор.

– Скажи, Лора, зачем ты убила мою мать?

Она молчала, нервно почесывая руки. Потом резко поднялась на ноги, подошла к постели и села.

– Оставь меня в покое! Ты просто плохой сон.

– Зачем, Лора?

Зеленые глаза напряженно застыли, она думала, что сказать, взвешивая варианты ответов. Рот сжался так крепко, что губы побелели, делая ее похожей на беззубую старуху.

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Лора, – продолжал настаивать я. – Скажи мне правду, и я убью тебя быстро.

– Ты не понимаешь, – жалобно простонала она. – Они меня заставили… Я не могла отказаться!

Это звучало правдоподобно и в то же время фальшиво – полупризнание, рассчитанное на то, чтобы добиться снисхождения. Можно было бы и поверить, не помни я так отчетливо, что она перестала называть холоков «они», едва получив мое семя!

– Опять «они»? – укоризненно заметил я. Уроки Нэнси не пропали даром. – Они твоя семья, Лора. Ты можешь отдавать им приказания. Они называют тебя матерью!

– Это просто форма обращения…

– Ерунда! – огрызнулся я. – Итак, зачем?

Я повторял вопрос снова и снова, пока Лора не застонала, закрыв лицо руками. Тяжко вздохнув, она заговорила:

– Зачатие произошло после того, как умерла твоя мать. Это было известно. У меня было мало времени, и я всего лишь ускорила события. Она все равно была обречена.

Взгляд Лоры был пуст, голос равнодушен. Целых три причины, хотя достаточно было одной. Я решил проверить ее на искренность.

– Правительство знало о том, что ты сделала? Она подумала, потом решилась подкрепить алиби:

– Само собой. Это было частью соглашения.

– Врешь! Они думали, что убил я!

Глаза ее забегали, она принялась скрести копями голову, оставляя красные следы.

– Зачем ты убила мою мать? Мне нужна правда! Лора надолго задумалась.

– Правда? – Она встала на колени, отшвырнув одеяло, словно дикая кошка, готовая прыгнуть. – Так ты хочешь правды?

Передо мной была прежняя Лора, спокойная, отстраненная, но на этот раз я почувствовал, какая холодная жестокость стояла за этим спокойствием.

Спрыгнув с постели, она подошла к настенному экрану и скомандовала:

– Объект Доннелли. Досье.

Экран вспыхнул зеленым светом, превратившись в мозаичное панно из графиков и таблиц, перемежаемых движущимися изображениями. Картинки менялись с невероятной скоростью, мне трудно даже представить, какой оперативной памятью должна была обладать эта система. Вот и знакомая белая комната, несколько мужчин выстроились в ряд, у всех эрекция. Камера дает крупный план третьего слева. Это я. Памятный допрос из сна годичной давности повторяется слово в слово, но запись воспроизводится ускоренно, и речь напоминает птичье чириканье.

Странно, она же говорила, что сны записывать невозможно! Впрочем, нет, это не сам сон, а лишь мои полустертые воспоминания о нем. Фильм памяти – вот что это такое! Качество в целом неважное, со скачками и пропусками, как на потертой шестнадцатимиллиметровой пленке… Силуэт Лоры четко выделяется на фоне экрана, она стоит подбоченившись и смотрит, потом поворачивается.

– Правда в том, что ты не смог бы влюбиться ни в одну женщину, пока была жива она! Твой психологический портрет ясно показывал, как сильно ты был на ней зациклен. Все твои сны представляли собой мешанину из материнских комплексов. С каждой из своих подружек ты разыгрывал один и тот же тип конфликта, проецируя на них свои проблемы, снова и снова стремясь отстоять свою независимость. Ни одна женщина не смогла бы еще раз взять над тобой верх.

Жестоко, но верно. Даже тело мое отреагировало на эти слова, напрягшись и одеревенев, в то время как разум метался в безуспешных поисках опровергающих аргументов.

На экране пошла ускоренная запись наших сеансов. В лихорадочной пантомиме я втыкал в рот сигарету за сигаретой. Лора сидела передо мной скрестив ноги, то и дело меняя их местами. Движения ее жестикулирующих рук сливались в расплывшееся пятно. Облака в окне непрерывно меняли очертания, словно дымовые сигналы. Вот она отсчитывает деньги мне в руку. Вот…

Лора продолжала, отстраненно, четко, властно – как судья, читающий приговор:

– Я стала той, в которой ты так нуждался: женщиной абсолютно зависимой. Несчастной жертвой, которой во всем мире был нужен только ты, твоя вера, твоя любовь. Я отразила, как в зеркале, то, чего хотела твоя мать от тебя самого, и позволила тебе перенести свои проблемы на меня… – Взмах руки, и на экране застыло мое перекошенное от гнева лицо. – Мы с тобой все время спорили, и я каждый раз давала тебе взять верх. То самое, чего твоя мать ни за что не допустила бы. Позволяла тебе быть тем, кто контролирует, чье слово всегда последнее, кто знает все лучше всех. Доктором.

Я едва сдерживал бешенство. Как смела она так играть с моей жизнью? По какому праву?

Мое взрослое лицо вдруг перевернулось, превратившись в испуганное личико ребенка, висящего вниз головой. На чем он висит, на перекладине? Голова вдруг закружилась, к горлу подступила тошнота. Кто этот ребенок, смотрящий снизу вверх с таким ужасом и отчаянием? Чья фигура возвышается над ним? Да это же моя мать! Не помню такого…

– Почему доктором? – продолжала Лора уже громче. – Потому что тайна – это единственное, чего ты не можешь перенести. Потому что ты не понимаешь ничего, но непременно должен объяснить все. Потому что ты так никогда и не узнал, кто она была и почему делала то, что делала. – Снова взмах руки. – Зачатие!