Командир и штурман - О'Брайан Патрик - Страница 92

На носу «Дезэ» неожиданно началась суета, как бы в ответ на некое распоряжение. Джек Обри подошел к штурвалу и, приняв его из рук старшины – рулевого, оглянулся через левое плечо. Сжимая штурвал, он ощущал жизнь шлюпа. Увидел, что француз начал отклоняться от курса. Тяжелый корабль тотчас повиновался, словно катер, и через несколько мгновений тридцать семь пушек были направлены на «Софи». Джек Обри изо всех сил навалился на штурвал. Послышался рев бортового залпа, и на палубу шлюпа рухнули грот – брам – стеньга и фор – марсель-рей; послышался грохот блоков, обрывков тросов, осколков и оглушительный звон картечи, угодившей в судовую рынду. Затем наступила тишина. Большая часть картечи пролетела в нескольких ярдах от форштевня «Софи», остальной заряд окончательно вывел из строя ее паруса и такелаж, разорвав их в клочья. Следующий залп должен совершенно уничтожить шлюп.

– Отставить все работы, – распорядился Джек, заканчивая поворот, приведший «Софи» к ветру. – Бонден, спустить флаг.

Глава двенадцатая

Каюта линейного корабля и каюта шлюпа отличаются размерами, но у них одинаково изящные очертания, такие же наклоненные внутрь окна. Что же касается «Дезэ» и «Софи», то на них царит спокойная и приятная атмосфера. Джек Обри смотрел из кормового окна семидесятичетырехпушечника туда, где за нарядным балконом были видны Зеленый остров и мыс Кабрита, в то время как капитан Кристи – Пальер искал в своем портфеле рисунок, который он некогда набросал, находясь в Бате в качестве пленного, освобожденного под честное слово.

По распоряжению адмирала Линуа в Кадисе он должен был присоединиться к франко – испанскому флоту. Он бы тотчас выполнил приказ, если бы, добравшись до пролива, не узнал, что вместо одного или двух линейных кораблей и фрегата под командой сэра Джеймса Сомареса находится не менее шести семидесятичетырехпушечников и один восьмидесятичетырехпушечник, которые наблюдают за объединенной эскадрой. Такое положение вещей требовало некоторого размышления, поэтому вместе с остальными судами «Дезэ» находился в бухте Альхесирас, под прикрытием тяжелых пушек испанских береговых батарей, расположенных напротив Гибралтарской скалы.

Джек все это знал, во всяком случае все это было очевидно, и, в то время как капитан Пальер разглядывал свои гравюры и рисунки, бормоча под нос: «Терраса Ландсдаун, еще один вид, Клифтон, Насосная… «– он мысленно представлял себе посыльных, скачущих во весь опор между Альхесирасом и Кадисом, поскольку у испанцев не было семафора. При этом он упорно смотрел в окно на мыс Кабрита, замыкающий бухту, и вскоре увидел бом – стеньги и вымпел судна, идущего поперек бухты по ту сторону перешейка. Он спокойно наблюдал за кораблем секунды две или три, затем его сердце встрепенулось: он увидел британский флаг до того, как ум его начал лихорадочно работать, оценивая создавшееся положение.

Джек украдкой взглянул на капитана Пальера, который воскликнул:

– Вот оно! Лора Плейс. Дом номер шестнадцать, Лора Плейс. Там всегда останавливаются мои кузены Кристи, когда они приезжают в Бат. А вот здесь, за этим деревом – если бы не дерево, вы увидели бы его лучше, – окно моей спальни!

Вошел буфетчик и стал накрывать на стол, поскольку капитан Пальер не только имел английских кузенов и владел английским почти в совершенстве, но также имел хорошее представление о том, из чего должен состоять надлежащий завтрак моряка: пара уток, тушеные почки и жареная камбала размером с небольшое колесо, а также, как это полагается, яичница с ветчиной, тосты, повидло и кофе. Джек сделал вид, что внимательно разглядывает акварель, и произнес:

– Окно вашей спальни, сэр? Вы меня удивляете.

Завтрак в обществе доктора Рамиса был совсем иного сорта – это была трапеза аскета, если не сказать-кающегося грешника: кружка какао без молока, кусок хлеба с очень небольшим количеством масла.

– Немного масла нам не очень повредит, – произнес доктор Рамис, страдавший печенью.

Это был суровый, худой и сухопарый господин с неприветливым серовато – желтым лицом и темными кругами под глазами. Казалось, что Рамис неспособен на какие-то положительные эмоции, однако он покраснел и смутился, когда Стивен, представленный ему в качестве узника и гостя, воскликнул:

– Неужели передо мной знаменитый доктор Хуан Рамис, автор работы «Specimen Animalium»?

Оба только что вернулись из судового лазарета «Дезэ» – палаты, в которой находилось значительное количество пациентов – жертв страсти доктора Рамиса лечить ближних от болезней печени с помощью постной диеты и трезвости. Там же было с дюжину больных с обычными недугами, несколько больных оспой, четверо больных с «Софи» и три француза, покусанные сучкой мистера Далзила, которую они попытались погладить, и теперь лежавшие по подозрению в заболевании бешенством. По мнению Стивена, французский коллега поставил ошибочный диагноз – бешенство здесь ни при чем: шотландская собака вполне могла укусить французского моряка в порыве патриотизма. Однако вывод этот он оставил при себе и произнес:

– Я размышлял о том, что такое эмоция.

– Эмоция? – переспросил доктор Рамис.

– Да, – отвечал Стивен. – Эмоция и способ выражения эмоции. В пятой главе вашей книги, а также в части шестой главы вы рассматриваете эмоцию, проявляемую, к примеру, кошкой, быком, пауком. Я тоже заметил своеобразный пульсирующий блеск в глазах lycosida. А вы когда – нибудь наблюдали свечение в глазах богомола?

– Никогда, мой дорогой коллега, хотя Бусбекиус говорит о нем, – с величайшим благодушием отвечал доктор Рамис.

– Но мне кажется, что эмоция и ее выражение – почти одно и то же. Возьмем вашу кошку. Допустим, что мы обрили ей хвост, чтобы она не смогла распустить его. Допустим, что мы привязали к ее спине доску, чтобы она не смогла ее выгибать. А затем покажем ей что – нибудь такое, что могло бы ее встревожить, к примеру, игривого пса. Теперь она не сможет выразить свои эмоции в полной мере. Quaere[58]: будет ли она испытывать их полностью? Разумеется, она будет их испытывать, поскольку мы подавили в ней лишь их внешние проявления. Но будет ли она испытывать их полностью? Разве выгибание дугой, распускание хвоста не являются неотъемлемой частью ее поведения, а не просто ярким его проявлением, хотя и этого нельзя исключить?

Склонив голову набок, доктор Рамис прищурил глаза и сжал губы, затем произнес:

– Как можно измерить эмоцию? Ее нельзя измерить. Это понятие, я уверен, очень важное понятие. Однако, мой дорогой сэр, где ваше измерение? Это нельзя измерить. А наука – это измерение, никакое знание не существует без измерения.

– Можно измерить, – горячо возразил Стивен. – Давайте измерим свой пульс. – Доктор Рамис достал часы – великолепный брегет с центральной секундной стрелкой, и оба с серьезным видом принялись наблюдать за ней. – Ну а теперь, дорогой коллега, извольте представить себе, причем представить очень ярко, будто я схватил ваши часы и преднамеренно швырнул их оземь. А я, с моей стороны, представлю себе, будто бы вы очень зловредный господин. Давайте же изобразим жесты крайнего и яростного гнева.

На лице доктора Рамиса появилось такое выражение, словно на него напал столбняк: глаза почти закрылись, трясущаяся голова наклонилась вперед. Стивен оскалил зубы, принялся грозить кулаком и что-то невнятно бормотать. Пришел слуга с кувшином горячей воды (второй кружки какао не полагалось).

— А теперь, – произнес Стивен Мэтьюрин, – давайте снова измерим пульс.

«Этот бродяга с английского шлюпа совсем рехнулся, – сообщил второму коку слуга судового врача. – Какой-то тронутый, кривляется, строит рожи. Да и наш не лучше».

– Не скажу, что вывод окончательный, – произнес доктор Рамис. – Но он удивительно интересный. Мы должны присовокупить резкие слова укора, горькие упреки и язвительные замечания, но никакого физического воздействия, которое могло бы отчасти объяснить изменение частоты пульса. Вы намереваетесь использовать это явление как обратное доказательство вашей теории, насколько я понимаю? Перевернутое, искаженное, шиворот – навыворот, как говорят англичане. Очень любопытно.

58

Спрашивается (лат.).