Принцесса-невеста - Моргенштерн С. - Страница 57

Машина выглядела так глупо, что Уэстли испытывал желание захихикать. Вместо этого он снова застонал.

– Итак, я оставляю вас наедине с вашим воображением, – сказал граф и посмотрел на Уэстли. – Но, прежде чем с вами произойдёт завтрашняя ночь, я хочу вам сказать одну вещь, и я правда так считаю: вы – самое сильное, самое умное и смелое, самое в целом достойное существо, которое я имел честь когда-либо встретить, и мне почти грустно оттого, что, ради моей книги и будущих учёных боли, я должен вас уничтожить.

– Спасибо… – мягко выдохнул Уэстли.

Граф подошёл к двери клетки и бросил через плечо:

– И можете перестать разыгрывать из себя слабого и измученного; вы даже месяца меня не дурачили. Сейчас вы почти так же сильны, как и в тот день, когда вошли на Огненное Болото. Я знаю ваш секрет, если это послужит вам утешением.

– …секрет? – приглушённо, натянуто.

– Вы закрывали свой разум, – крикнул граф. – Все эти месяцы вы не чувствовали ни малейшего неудобства. Вы поднимаете глаза, опускаете веки, а затем вы уже не здесь, вы, наверное – я не знаю – с ней, скорее всего. А теперь – спокойной ночи. Попытайтесь заснуть. Хотя сомневаюсь, что вам это удастся. Ожидание, помните? – Махнув рукой, он начал подниматься по подземной лестнице.

Уэстли почувствовал неожиданную тяжесть на сердце.

Вскоре появился альбинос, опустился на колени у уха Уэстли. Прошептал:

– Я смотрел за тобой все эти дни. Ты заслуживаешь лучшего, чем то, что тебе предстоит. Я нужен. Никто не может кормить животных так, как я. Я в безопасности. Они не причинят мне вреда. Я убью тебя, если хочешь. Это разрушит их планы. У меня есть хороший яд. Я умоляю тебя. Я видел Машину. Я был там, когда та дикая собака кричала. Прошу, позволь мне убить тебя. Ты скажешь мне спасибо, клянусь.

– Я должен жить.

Шёпот:

– Но…

Уэстли перебил его:

– Им не добраться до меня. Со мной всё в порядке. Всё хорошо. Я жив, и я буду жить. – Он произнёс это громко и со страстью. Но впервые за долгое время в его голосе был ужас…

– Итак, вам удалось поспать? – спросил граф, появившись в клетке на следующую ночь.

– Честно говоря, нет, – ответил Уэстли своим нормальным голосом.

– Я рад, что вы честны со мною; я был честен с вами; нам больше не надо устраивать меж собой спектаклей, – сказал граф, выкладывая несколько тетрадей, перьев и бутылочек чернил. – Мне необходимо тщательно задокументировать ваши реакции, – объяснил он.

– Во имя науки?

Граф кивнул.

– Если мои эксперименты будут эффективны, моя слава переживёт меня. Честно говоря, я желаю именно бессмертия. – Он передвинул несколько рукояток Машины. – Полагаю, что вам, естественно, любопытно, как это работает.

– Я провёл всю ночь, размышляя об этом, но знаю не больше, чем в самом начале. Эта машина выглядит как сборище разного размера чашечек с мягкими краями, колеса, круговой шкалы и рычага, но я не могу представить, что она делает.

– Ещё клей, – добавил граф, указывая на маленькую тубу густого клея. – Чтобы прикреплять чашечки. – И он принялся за работу, беря чашечку за чашечкой, смазывая мягкие края клеем и прикрепляя их к коже Уэстли. – В конце мне придётся установить одну на вашем языке, – сказал граф – но я оставлю её напоследок, на случай, если у вас возникнут какие-либо вопросы.

– А подготовить её к работе не слишком-то просто, не так ли?

– Это я смогу исправить в более поздних моделях, – ответил граф, – по крайней мере, сейчас я рассчитываю на это, – и он продолжил приклеивать чашечку за чашечкой, пока не покрыл ими каждый дюйм открытой кожи Уэстли. – Снаружи хватит, – сказал он тогда. – Следующие более чувствительны; постарайся не двигаться.

– Я прикован цепями за руки, голову и ноги, – заметил Уэстли. – На какие движения я, по-вашему, способен?

– Вы и вправду столь же смелы, сколь и ваши слова, или немного напуганы? Правду, пожалуйста. Помните, это для потомков.

– Я немного напуган, – ответил Уэстли.

Граф отметил это в своей тетради, записав также время. Затем он принялся за тонкую работу, и скоро маленькие чашечки с мягкими краями были установлены в носу Уэстли, напротив его барабанной перепонки, под его веками, сверху и снизу языка, и, прежде чем граф поднялся, Уэстли был снаружи и изнутри весь покрыт чашечками.

– Теперь всё, что мне надо сделать, – произнёс граф очень громко, надеясь на то, что Уэстли может слышать его, – это разогнать колесо до самой большой скорости, чтобы у меня было достаточно мощности для работы. Шкала варьируется от одного до двадцати и, поскольку это первый раз, сегодня я установлю минимальную мощность, то есть один. И тогда мне надо только толкнуть рычаг вперёд, и, если я ничего не испортил, Машина начнёт действовать.

Но Уэстли, стоило рычагу сдвинуться, закрыл свой разум, и, когда Машина заработала, Уэстли гладил её волосы цвета осени и прикасался к её коже цвета зимних сливок, и – и – и тогда его мир взорвался – потому что чашечки, чашечки были везде, и прежде они истязали его тело, но не трогали мозг, но не Машина; Машина доставала везде – его глаза были не его, он не мог контролировать их, и его уши не могли услышать её нежный любящий шёпот, и его разум ускользал, ускользал всё дальше от любви в пучину отчаяния, разбился, снова упал, вниз, сквозь династию агонии и графство боли. Мир Уэстли разрывало на части изнутри и снаружи, и он не мог ничего сделать, только раскалываться вместе с ним.

Затем граф отключил Машину, и, собирая свои тетради, сказал:

– Как вы, несомненно, знаете, всасывающий насос был придуман много веков назад – ну, в общем-то, это он и есть, только вместо воды я высасываю жизнь; я только что высосал один год твоей жизни. Позже я установлю большую мощность, точно два или три, может быть, даже пять. Теоретически, пять должно быть в пять раз сильнее, чем то, что вы только что испытали, поэтому, пожалуйста, постарайтесь отвечать максимально точно. Скажите мне, честно: как вы себя чувствуете.

Унижение, мука, утрата надежд, гнев и страдание были так сильны, что вызывали головокружение, и Уэстли заплакал, словно ребёнок.

– Интересно, – сказал граф и аккуратно записал это.

На то, чтобы собрать всех своих полицейских и сформировать приличный отряд грубой силы, у Йеллина ушла неделя. И вот, за пять дней до свадьбы, он стоял во главе группы, ожидая речи принца. Дело было во внутреннем дворе замка, и, когда принц появился, граф, как обычно, был с ним, хотя, не как обычно, казался обеспокоенным. Конечно, он и был обеспокоен, но Йеллин не мог об этом знать. За прошедшую неделю граф высосал десять лет жизни Уэстли, и, считая что средняя продолжительность жизни мужчины во Флорине составляет шестьдесят пять лет, жертве оставалось ещё примерно тридцать, если предположить, что в начале эксперимента ему было около двадцати пяти. Но как лучше распределить эти тридцать лет? Граф был в затруднении. Столько возможностей, но какая из них окажется самой интересной с научной точки зрения? Граф вздохнул; жизнь никогда не была простой.