Красным по черному - Огнев Александр - Страница 29

Тем не менее это — правда, найти объяснение которой сегодня непросто.

Может быть, причина в том, что тогда, в шестидесятые годы, жителями города были ленинградцы, в большинстве своём пережившие блокаду. Не то, что нынче, когда само это качественное, человеческое понятие «жители» незаметно деградировало в какое-то количественно-безликое, почти презрительное слово «население». Спасибо, пока — не «контингент»…

А быть может, весь секрет в том, что ни один из новых милицейских генералов, в последние годы с завидной регулярностью сменявших один другого на посту руководителя ГУВД, не смог почувствовать себя именно ленинградцем, пусть даже питерцем, как сейчас говорят. Они оставались просто начальниками — генералами, получившими это звание, чаще всего, как «приложение к должности».

Тогдашний же начальник ГУВД, будучи личностью, ощущал себя, в первую очередь, именно гражданином и ленинградцем, сыном и отцом. А должность и погоны — не «полученные», кстати, а заслуженные — рассматривал лишь как аксессуары, необходимые для максимально плодотворного служения родному городу и защиты жизни и покоя людей, в нём живущих. Каждого жителя — такого же, как он сам, комиссар Соловьёв[Позже, по доносу первого секретаря Ленинградского обкома КПСС, комиссар милиции 2-го ранга (генерал-лейтенант) Соловьёв был снят с должности и отправлен «на пенсию» за то, что он — член партии! — исполнил последнюю волю своей старой, набожной матери и похоронил её, согласно православному обычаю — после причастия и отпевания в церкви. А ленинградскую милицию возглавил секретарь одного из райкомов партии с довольно редкой для партийного функционера фамилией Кокушкин.].

Он несколько раз приходил в себя и снова впадал в забытье. Но чувство самосохранения вновь пересиливало остаточное действие наркоза, буквально вырывая его из ласковых объятий сна и возвращая к грустным объективным реалиям.

Болело всё, что «умело» болеть: чугунная голова разламывалась, в висках стучало, барабанные перепонки, казалось, вот-вот лопнут. Дышалось с невероятным трудом — каждый вдох и выдох попросту бил в грудь и, пересчитав все рёбра, отдавал каутирующим ударом под левую лопатку.

Однако всё это было «ничем» в сравнении с главной, мучительной, выворачивающей наизнанку болью — осознанием того, кому обязан он своим нынешним «воскрешением»! Его могли резать уже без всякого наркоза после того, как он услышал её голос. А она… Она не узнала его — ни там, в операционной, ни здесь, когда заглянула проведать пациента перед уходом домой, а «пациент» этот, притворясь спящим, изо всех сил старался не моргнуть. Хотя, он, наверное, и сам не узнал бы себя теперешнего, доведись ему взглянуть в зеркало.

«Всё!» — приказал он себе, мобилизуя волю и концентрируясь — совсем, как на ринге. Он твёрдо решил не замечать боли и следовать своему старому доброму правилу: «попытаться получить удовольствие, не расслабляясь».

В конце концов, всё не так плохо! Он ведь запросто мог лежать сейчас не здесь, в этом самом БИТе (идиотское название, придуманное для кроватки, завешенной простынями!), а несколькими этажами ниже — в более прохладном помещении с ещё более противным названием. Интересно, если БИТ — это «бокс интенсивной терапии», то как расшифровывается МОРГ? «Место освидетельствования и распределения гробов»? Не смешно.

«Итак, мозги включены, прикинем, что почём.

“Насекомыш“, понятно, не успокоится, пока не убедится в окончательном и бесповоротном переходе моём из количества в качество. Это — естественно для его богомольей натуры. Впрочем, я ведь тоже не сумею почувствовать себя стопроцентно здоровым, пока его не кремируют… Желательно — живым, — добавил он после очередного неудачного вздоха. — Но пока он ведёт в счёте. Интересно, как он накажет — если уже не наказал — этого дурика, когда узнает, что тот меня не оприходовал до конца? — Он усмехнулся про себя. — Вопрос — риторический. Царствие ему небесное! Ладно, это всё — пыль. Вернёмся к главному: узнать, где я, для Богомола — не проблема. Особенно если он привлечёт к поиску — а он обязательно это сделает — своего ментовского «Трояна». Так что особо задерживаться здесь мне, пожалуй, не следует. Съехать нужно по-английски и самое позднее — к вечеру. Дабы не оказаться под утро в том самом холодильнике…».

Глава 25

«…во дни несчастия размышляй…»

Ознакомившись со сводкой, комиссар Соловьёв вызвал к себе начальника Петроградского райотдела подполковника Бокия.

— Надо полагать, догадываетесь, по какому поводу я вас пригласил?

Обращение на «вы» ничего хорошего не предвещало.

— Так точно. Я как раз был там на месте, в больнице, товарищ комиссар, когда мне сообщили…

— Так я тебя от дел оторвал? Извини, пожалуйста, джигит. И что ты «там на месте» делал? Смотрел вторую серию американского боевика?

Бокия незаметно вздохнул и расстегнул молнию своей кожаной папки.

— Установить личность… вчерашнего ночного пострадавшего не удалось, товарищ комиссар. После операции его поместили в отделение интенсивной терапии. Состояние было оценено как тяжёлое, и дознавателя — старшего лейтенанта Морева — медики к нему на тот момент не пустили. Дежурный хирург Кривошеина, делавшая операцию, перед утренней летучкой, около восьми часов зашла к больному. Он ещё не отошёл от наркоза…

— Кривошеина? — перебил Соловьёв.

— Так точно, товарищ комиссар. Жена майора Кривошеина работает в Институте скорой помощи имени Джанелидзе.

Грузин-подполковник с видимым удовольствием произнёс название больницы.

— Хорошо, — комиссар усмехнулся про себя. — Продолжайте.

— По словам медсестры отделения Петрицкой, больной окончательно пришёл в себя около семнадцати часов и попросился в туалет. Она сказала, что ему нельзя вставать и предложила «утку». Он отказался, а когда она попыталась настоять на своём, пригрозил, что всё равно встанет, если та не привезёт каталку…

— Консистенция его мочи меня не особо интересует, — вновь перебил Соловьёв. — Так что, эти подробности можно опустить. Давай — больше по существу.

— А по существу, товарищ комиссар, — внешне невозмутимо продолжил грузин, — именно после того, как ей пришлось уступить, и случилось неожиданное…

— Что, он не утерпел и обделался?

— Никак нет, — по-прежнему спокойно ответил Бокия, не замечая генеральского сарказма. — Пока она ходила за креслом-каталкой, больной поднялся и сумел доковылять до её стола. Вернувшись с креслом, Петрицкая застала его там разговаривающим по телефону. Медсестре он сказал, что позвонил жене, поскольку та находилась в полном неведении, что с ним и где он. А так сейчас подъедет, хоть паспорт подвезёт.

— Почему Петрицкая не позвонила сразу нам?

— Пока она его отвезла, пока вернулась… Говорит, что сразу потребовалась срочная помощь двум другим тяжёлым больным — этот ведь у неё не единственный был. Ну и закрутилась. А когда спохватилась — время уже за семь вечера перевалило. Она ограничилась записью в книгу дежурств о нарушении больным режима.

— Хороша медсестричка. Ладно, с нею потом разберёмся. Дальше!

— Он упросил Петрицкую кресло-каталку пока далеко не увозить: ей, мол, работать надо, что ж он её каждый раз, как ему приспичит, за креслом гонять будет…

— Надо полагать, на каталке он и «уехал»?

— Так точно. Во время очередной «нужды» свернул не к туалету, а к лифту и спустился на травматологическое отделение, где в это время всегда много посетителей. Там его, по всей видимости, уже ждали.

— Что значит «ждали», Шалва? Как можно незаметно войти в больницу и выйти из неё, да ещё прихватив больного в тяжёлом состоянии и в кресле-каталке?

— И войти и выйти там несложно, товарищ комиссар, через запасный выход. И редкий больной не пользовался им для встречи с родственниками, особенно зимой, во время карантина. А кресло вместе с больничным бельём было оставлено как раз на площадке запасного выхода. Внизу, очевидно, ожидала машина.