Дело Локвудов - О'Хара Джон - Страница 36

Закончив в 1887 году восьмой класс, Джордж без разговоров отправился в школу св.Варфоломея. Этот шаг, имевший для Дела его отца большое значение, потребовал тщательной подготовки. Школа, о которой идет речь, к тому времени была уже достаточно старой — она существовала около тридцати лет, и почти все выпускники ее поступили в Гарвард, Йель, Принстон, в Пенсильванский университет, в университеты Дармута, Уильямса, Виргинский или в духовные семинарии. Она находилась в ведении епископальной церкви и была расположена в восточной части штата Массачусетс. Все учащиеся, за исключением небольшой группы южан, были выходцами из штатов Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Мэриленд и Делавэр. Гарри Пенн Даунс и Моррис Хомстед тоже устраивали своих детей в школу св.Варфоломея, хотя сами не были ее питомцами. Это обстоятельство в какой-то мере повлияло на Авраама Локвуда, но оно не было главным при выборе учебного заведения. Главным было то, что эта школа находилась в одном из штатов Новой Англии, а также то, что ее выпускники поступали потом в солидные университеты. Авраам Локвуд уже решил, что его сыновья пойдут в Принстон, он хотел, чтобы у них были друзья также в Гарварде, в Йельском и Пенсильванском университетах. Поскольку большинство оканчивавших школу св.Варфоломея поступало в Гарвард и Йель, то возможность таких дружеских связей обеспечивалась сама собою. Авраам Локвуд постарался избежать какого-либо намека на то, что он подражает Даунсу и Хомстеду, поэтому не стал просить их о помощи при устройстве сыновей в школу св.Варфоломея, а обратился к Габриелу Бромли, заместителю ректора школы при церкви св.Троицы в Гиббсвилле, и к Джо Кэлторпу, своему однокурснику, — оба они были личными друзьями ректора школы св.Варфоломея. Авраам Локвуд предусмотрительно решил не пытаться произвести на школу впечатление своей скромной претензией на вес в обществе и не напирать на свои филадельфийские связи. В письмах к директору школы Артуру Фрэнсису Феррису и при личной встрече с ним он заявлял, что рассчитывает на зачисление сыновей в школу св.Варфоломея, поскольку их предки как по мужской, так и по женской линии уже сто лет как считаются коренными пенсильванцами. Будучи человеком состоятельным, он, Авраам Локвуд, хотел бы, чтобы его дети воспользовались возможностью получить образование в Новой Англии. Сославшись мимоходом на свое родство с предками из Новой Англии, Авраам Локвуд в то же время откровенно заявил, что ни он сам, ни его отец, ни дед не были лично знакомы с теми Локвудами. Он хорошо знал, что его тактика вполне отвечает робкому, медленно реализуемому замыслу Артура Фрэнсиса Ферриса принять несколько мальчиков, которые отличались бы от обычного для школы св.Варфоломея контингента учащихся. Осуществляя исподволь свою программу борьбы с тенденцией, которую он именовал инбридингом[14], Феррис уже принял одного мальчика из Чикаго и одного из Буффало; принял и Джорджа Локвуда, не дав, однако, никаких обещаний в отношении его младшего брата Пенроуза. Он убедился в прочности финансового настоящего и будущего семьи Локвудов и если испытывал какие-то сомнения насчет личности Авраама Локвуда, то Джо Кэлторп и Габриел Бромли рассеяли их. Они заверили Ферриса, что Локвуд проявил излишнюю скромность, когда говорил о своих успехах на общественном и деловом поприще. Джо Кэлторп, не состоявший в клубе «Козыри», упомянул Феррису эту организацию, и тот с удовлетворением отметил про себя, что сам Авраам Локвуд ничего ему не сказал. Бромли же сообщил про лютеранскую церковь, которую Локвуд и его отец построили в своем родном городе, — и опять Фрэнсис вспомнил, что Локвуд об этом факте умолчал.

К слову сказать, Авраам Локвуд, разумеется, знал, что у Артура Фрэнсиса Ферриса было свое Дело — школа св.Варфоломея.

И вот осенью 1887 года старые друзья — Моррис Хомстед, Гарри Пени Даунс и Авраам Локвуд — оказались в спальном вагоне поезда, который отправлялся в Бостон. Сыновья Хомстеда и Даунса, впервые увидевшие сына Локвуда, встретили незнакомца с нескрываемой враждебностью, чем ввергли в немалое замешательство всех трех отцов. Это был первый случай, когда Дело Локвуда натолкнулось на препятствие, и первый случай, когда он ощутил прилив любви к сыну и ненависти к обидчикам — чувства, какие испытывает родитель при виде оскорбленного ребенка. И за эту глупую жестокость сына Гарри Пенну Даунсу суждено было впоследствии заплатить жизнью.

Но несмотря на столь малоприятное начало своей карьеры в школе-пансионате, Джордж Локвуд оказался у ректора на отличном счету. В первый же год мальчик быстро выдвинулся в число наиболее успевающих по алгебре и латыни и стал одним из лучших бегунов в классе. Его комната содержалась в порядке, он был опрятен, а по дому скучал лишь до тех пор, пока администрация не признала публично его успехов в науке.

Артур Фрэнсис Феррис поздравил себя с правильным решением: несмотря на сомнения относительно отца мальчика, Артур Фрэнсис Феррис не дал предубеждению возобладать над тем хорошим, что было заложено в его плане; интуиция не подвела его.

Каждому мальчику в школе св.Варфоломея выдавали за пятьдесят центов (эта сумма включалась в их счета среди расходов на учебники и мелкие нужды) по небольшой деревянной шкатулке четыре дюйма высотой, двенадцать дюймов шириной и шестнадцать дюймов длиной. К шкатулке была приделана накладка, и за отдельную плату — пятнадцать центов — мальчику выдавали замочек и два ключа. Один ключ оставался у него, а другой он отдавал старшему наставнику. Неприкосновенность шкатулки уважалась. Никто из учеников не имел права вскрывать шкатулку товарища, равно как и учитель не мог открыть ее без разрешения владельца.

В шкатулках мальчики хранили свои личные сокровища: письма, перочинные ножи, сладости (хотя это было запрещено), запасной воротничок, запасные запонки, шнурки для ботинок, семейные фотографии, каштаны, наконечники к индейским стрелам, медали за академические и спортивные достижения, дневники, часы, цепочки для часов, марки, деньги (хотя это было запрещено), прядь волос приглянувшейся девочки, выходные галстуки. Со слов старших учеников мальчики знали, что учителя время от времени открывают шкатулки в их отсутствие, если возникают подозрения, что там хранятся трубки, табак и непристойные фотографии. Хотя сладости и деньги держать в шкатулках запрещалось, за это нарушение правил никто не наказывал: учителя делали вид, будто они не заглядывают в шкатулки, поэтому мелкие деньги — меньше доллара — и сливочные конфеты не считались серьезной контрабандой. У каждого из мальчиков было для своего ключа особое потайное местечко, а некоторые даже вешали его себе на шею. И никто не осудил бы мальчика, отошедшего со своей шкатулкой в уголок, чтобы соседи по комнате не увидели ее содержимого; зато насильственное вскрытие шкатулки товарища рассматривалось как оскорбление действием и нарушение морального кодекса, принятого самими учениками. Почти все мальчики ставили свои шкатулки в определенном месте, поэтому, если у кого-то ее трогали, то это сразу же замечалось. «Кто передвинул мою шкатулку?» — громко спрашивал мальчик, и уже в этом его тоне слышалась угроза, что нередко приводило к ссоре, а то и к драке. Высшим проявлением доверия со стороны мальчика было показать своему другу хранящиеся у него в шкатулке сувениры и безделушки, однако бывали случаи, что даже закадычные друзья на протяжении всех лет совместного обучения ни разу не показывали друг другу своих шкатулок.

Каждый обладатель шкатулки вырезал или выжигал на ее крышке свою фамилию; даже если ничего интересного в этой шкатулке не хранилось, все равно она была его собственной священной и неприкосновенной драгоценностью. Замков в дверях ребячьих комнат не было, поэтому наличие шкатулки предоставляло мальчикам единственную возможность (кроме возможности совершить самостоятельную прогулку по берегу озера) уединяться на какое-то время от школьных товарищей и воспитателей. Мальчик, вскрывавший чужую шкатулку, не только напрашивался на драку с потерпевшим, но и рисковал быть побитым друзьями этого потерпевшего.

14

В животноводстве — узкородственное разведение.