Не хочу, чтобы он умирал - Олдридж Джеймс - Страница 4

Стояла ранняя осень, и дело происходило не вечером, а сразу же после полудня, но девочке, по английскому обычаю, полагалось днем спать часа два. Так уж было заведено. И удавалось это, как известно было Скотту, только потому, что Джоанна здоровый и спокойный ребенок. Скотт ее за это любил.

— Садитесь, — предложила ему Люси. — Я вас чем-нибудь покормлю.

— Не хочу. Лучше я поброжу по квартире и погляжу, что вы делаете, — сказал Скотт, наблюдая за тем, как она подбирает раскиданную одежду Джоанны, ее туфли и носки.

— Я только что от Пикока…

— Бедный Тим! Он так всегда за вас волнуется. Сегодня он придет ко мне обедать.

— Да?

— Не надо ревновать, миленький, — сказала она с нежностью.

Отношения между ними не были настолько близкими, чтобы оправдать его замешательство.

— Вы больше там не работаете?

— Нет. Я теперь у шифровальщиков. Эта работа мне больше по душе. Кое-что приходится переводить с французского и с греческого. Интересно. Меня и взяли-то к Тиму Пикоку только потому, что хотели подсунуть мне какую-нибудь работу. А я заранее знала, что долго там не удержусь.

— Неправда, — возразил Скотт. — Вас направили к Пикоку, чтобы вы могли остаться с нами. С теми, кто выжил.

Она привела его в кухню, где проводил свою жизнь, делая вид, будто ему это нравится, чистенький, одетый в галабию[4] четырнадцатилетний египтянин Абду. Скотт поздоровался с ним по-арабски и услышал в ответ приветствие по-английски. Люси хорошо вышколила своего боя. Она дала Скотту стакан молока и салат и заставила его есть. Когда-то она заставляла и Пикеринга есть зелень; он вечно жевал сырую морковку и салат, вернувшись после длительного пребывания в пустыне. Проведя там месяц, Пикеринг выглядел очень усталым, словно из него высосали все соки. Со Скоттом дело обстояло иначе. Он был от природы сухопар, в пустыне чувствовал себя как рыба в воде и, судя по внешнему виду, никак не нуждался в соках, которыми пичкала его Люси.

— Ну какой мне смысл оставаться в дорожно-топографическом отряде? — спрашивала она с горечью, которой не скрывала только от Скотта. — Когда Пикеринг умер, надо было и мне умереть. Несмотря на детей.

— Не смейте так говорить.

— Я часто об этом думаю, Скотти. Ей-богу. Но это не значит, что я должна стать живым памятником Пикерингу в сердцах его друзей. На свете был только один Пикеринг и другого больше не будет. Но его уже нет, и мне надо начинать жизнь сызнова. Во что бы то ни стало!

Ее слова встревожили Скотта. Ему хотелось ей возразить, но он не нашел нужных слов.

— Вас раздражают такие разговоры? — спросила она.

Он ответил уклончиво:

— Ничуть. По правде сказать, вы куда уравновешеннее меня. Утром я не слишком-то вежливо разговаривал с Пикоком, потому что никак не могу выкинуть это дело из головы. А уж Черча совсем не выношу. Видно, я и по сию пору не способен смотреть на вещи так разумно, как вы.

— Зря я стала разговаривать с вами начистоту, — сказала она. — Ведь только я знаю, милый, как вы чудовищно сентиментальны. Одна я знаю, что нам обоим пришлось начинать жить сначала, с того самого места, где нас оставил Пикеринг.

Он кивнул. Да, в чем-то она была права. Однако мешала ему не сентиментальность, — он это знал. И угнетала его не одна только память о гибели Пикеринга.

— Вы, наверно, думаете, что я человек холодный, — продолжала она. — Не спорьте! Может, вы и правы. Но я была вынуждена стать такой. Со смертью Пикеринга слишком многое умерло. В одну секунду, в одну только секунду все кончилось и для меня тоже. — Она говорила почти бесстрастно. — Пришел конец всему. И я не стану делать вид, будто моя теперешняя жизнь заменяет мне то, что у меня было раньше. Я существую, а не живу, и сердце мое холодно. Если бы я не сохраняла хладнокровия, я бы сломилась и сошла с ума. Несмотря на все, даже на детей. На свете был только один Пикеринг. И он давал мне все, чего мне в жизни хотелось. — Из ее глаз выкатилась скупая слеза. — Правда, — добавила она, с усилием переборов себя, — Скотт тоже человек, хотя и совсем другой. — Она вгляделась в его лицо. — Ну да, Скотти, вы тоже совсем особенный, непохожий на них всех.

— На кого?

— На дурачье, с которым я каждый день встречаюсь в штабе. На всю эту шатию. Был только один Пикеринг. И есть только один Скотт. Не смотрите на меня с таким осуждением. Разве я плохо к вам отношусь? — Она просунула руку ему под локоть. Когда он прислонился к каминной доске, чтобы погреться у стоявшей в камине керосинки, она на секунду прижалась к нему. — Какая жалость, что вы еще чуточку не подросли, тогда вы были бы совсем по мне.

Роста они были одинакового; неприступную крепость застенчивости Скотта смягчала сочная зелень лугов, которые напоминала Люси, — отлогие холмы, поросшие лютиками, напоенные соками земли… Достаточно было его локтю дотронуться до ее руки, и Скотт почувствовал, как нежно ее тело, но он не отважился на большее. А она и не предложила ему ничего больше. Мгновение — и все было позади.

— Знаете, куда я вас поведу? — спросила она. Ее синие глаза пытались его развеселить, а бело-розовые щеки смеялись.

— Никуда. Я пришел к вам, — запротестовал он.

— Знаю. А я поведу вас на свадьбу.

Он умел ускользать у нее из рук.

— Я вас провожу и пойду домой.

— Ничего не выйдет! Эйлин, единственная дочь генерала Уоррена и близкая моя подруга, сегодня утром обвенчалась с летчиком Клайвом Бентинком. Вы пойдете туда потому, что вам надо повидать людей. И потому, что я этого хочу. И потому, что мне приказано вас привести. И потому, что генерал Уоррен может быть вам полезен.

— Генеральская дочка… — начал он.

— Ну, Скотти, пойдемте, я вас прошу!

Он уступил, и она ушла переодеваться. Скотт, склонив голову к каминной доске, старался обрести спокойствие. Она вернулась, одетая во что-то желтое, бежевое или блекло-коричневое — в цвета осени. Скотт встречался с ней четыре или пять раз за последний год и еще раз десять до этого, но никогда не видел он ее такой до краев наполненной жизнью, как в эту минуту, когда она ожидала его одобрения. И сразу же рассмеялась над собой. Она не подозревала, что смеется от счастья.

Среди розовых кустов и на густо поросших травой лужайках толпилось около сотни гостей: тут были офицеры высших чинов из генштаба и английские дамы — дамы в военной форме и жены английских военных; были тут дамы и покрасивее: иностранки, вышедшие замуж за этих розовощеких и краснолицых английских военных.

Скотт, одетый в такой же мундир, как и они, вдруг усомнился, умеет ли он разговаривать на одном с ними языке. Сойдясь вместе, обутые в замшу, они перекидывались дружескими прозвищами, и, стоя среди них, таких нарядных и подтянутых, Скотт после долгих месяцев, проведенных в пустыне, прислушивался к их болтовне, словно к незнакомым дотоле звукам.

— Как дела, Скотт? — негромко осведомился генерал Уоррен, так и не преодолев дистанцию армейского табеля о рангах. Он дружески поздоровался с миссис Пикеринг: — Здравствуйте, дорогая Люси! — и добавил: — Рад, что вы уговорили Скотта прийти.

Чопорный, застенчивый Уоррен с трудом мямлил слова, пряча глаза от собеседника. Он стоял рядом с женой, которая вежливо заглядывала в лицо каждому из своих гостей. Она прикоснулась губами к щеке Люси, но, казалось, уже совершенно изнемогала от усталости. Скотта она наградила улыбкой, словно поощряла его побольше бывать с Люси, помочь ей рассеяться.

— Значит, вы и есть тот самый Скотт? — спросила она.

Генералу подали депешу, он на нее взглянул и отпустил ординарца кивком головы. Война шла своим чередом. Скотт остался один. Кругом были генералы и полковники, майоры и адъютанты — гусары, гвардейцы, синие и желтые, — раздавались ленивые голоса и видны были тонкие лица англичан из привилегированных классов, и лица их множились и повторяли друг друга в этом розовом саду.

4

Длинная прямая рубаха.