Аптекарь - Орлов Владимир Викторович - Страница 99

–?Дурака из себя не стройте, батюшка! – посоветовал Перегонов. – Мы вас именно на общих основаниях упраздним!

–?А если вы хотите знать, – Шубников будто и не слышал последних слов Перегонова, – чем мы занимаемся и что можем, пожалуйста, пришлите своих наблюдателей.

–?Наши наблюдатели здесь есть, – сказал Перегонов.

–?А вы не наблюдатель? – спросил Шубников.

–?Я не наблюдатель! – хохотнул Перегонов. – Я силовой акробат!

–?Пусть так! – сказал Шубников. – Пусть так. Оттого вы, наверное, и не знаете, чего вам следует хотеть.

–?Я знаю, – сказал Перегонов. – И многое могу. И даю вам время подумать. Сейчас вы уверены в себе, а завтра нечто возьмет от вас и упорхнет. И запомните: вертоград многоцветный.

–?Посоветуйте заглянуть вашим наблюдателям на уроки Высшего Света с погружением.

–?Вы все никак не можете взять в толк, с кем имеете дело, – опечалился Перегонов. – Ваши уроки – для мещан, пожелавших перейти во дворянство. У нас свои погружения, какие им и вам недоступны. И вы будете нам способствовать…

–?Все! – встал Шубников. – Разговор окончен.

–?Не суетитесь, батюшка!

–?Прошу убраться! И если у нас завтра нечто может упорхнуть, то ведь и у вас послезавтра все может рухнуть!

–?Вы думаете, что говорите? – Кулаки Перегонова были сжаты.

–?Думаю! Да, рухнуть. И без всякого нашего вмешательства, а подчиняясь обыкновенному ходу времени. И вон отсюда!

–?Ну-ну! – Теперь встал и Перегонов. У двери он улыбнулся, и в улыбке его было сострадание к безрассудному человеку. – Придется иметь дело с Михаилом Никифоровичем Стрельцовым.

–?Вон отсюда! – кричал Шубников уже закрывавшейся двери.

Он немедленно запросил у директора Голушкина сведения о Каленове и его окружении. На улице Цандера могли упустить из виду пандейро, но о Каленове обязаны были знать. Справка, поданная Голушкиным, показалась Шубникову куцей и дрянной. «Тупицы! Тупицы! – повторял Шубников. – Бездари!» Он прочел: «Они сидят на золотых стульях, уселись на них случайно, но полагают, что по праву. Они живут настоящим в отличие от хлопобудов, суетящихся ради будущего. Да и что им будущее, свое или чужое? У них все есть в настоящем. Будущего у них может и не быть. Они об этом не думают. Инспекторы ГАИ за ними не гоняются, да и не угнались бы. У них сейчас хорошие номера. Они игроки и повесы. Зачем им лишние сердолики, они и сами не знают. Такой стиль. Удовольствие и роскошь. А потому им чего-то должно не хватать. Зарвались. Но как бы нечаянно. Под покровом же их существуют и беззастенчивые дельцы».

Эдак можно было бы написать о ком хочешь, подумал Шубников. Тоже захотели свою пандейру. Только для них это – вертоград многоцветный. Теперь Шубников отчасти жалел о том, что резко разговаривал с Перегоновым и выгнал его. Но кто они? Мелкие твари, усевшиеся и не в золотые, а в позолоченные кресла. Однако все же с драгоценными камнями в подлокотниках!

Беспокойство, вызванное разговором с Перегоновым, не исчезало. Оно скоро стало тревогой, чуть ли не боязнью. По всей вероятности, Перегонов и вправду не знал, чего бы он хотел от Палаты Останкинских Польз и что для них самих – вертоград многоцветный. Но они привыкли к тому, что вокруг все расступались, кланялись и выходили с подносами, они наверняка пожелали и Палату на всякий случай держать под своим крылом. И конечно, непочтительных и непонятливых грубиянов они имели возможность вразумить и проучить. А то и действительно придавить ногтем. «Нет, надо было с Перегоновым говорить деликатнее, – думал Шубников. – Пообещать что-нибудь или прикинуться простаком… И не повредило бы сотрудничество с ними, не повредило бы…» Теперь же следовало ожидать самых непредсказуемых неприятностей, какие мог учинить Перегонов и Палате и ему, Шубникову. Шубников испугался. И несомненно Перегонов, говоря, что завтра нечто возьмет и упорхнет, имел в виду Любовь Николаевну. «А вдруг у них есть своя Любовь Николаевна?» – тут же подумал он. Нет, вряд ли тогда соизволил бы прийти к нему Перегонов и вряд ли стал бы пугать останкинским аптекарем как возможным союзником. Шубников возрадовался. У них нет Любови Николаевны и не будет! Возбужденный, он ходил по кабинету, презирал себя за страхи и уныние, презирал Перегонова и всяких попавших в случай Каленовых, а подлеца Михаила Никифоровича был готов изничтожить. «Нет, что я? – останавливал себя Шубников. – Он и недостоин, чтобы о нем думали…» Однако опять возникало подземельное: вот если бы да как бы само собой сдуло Михаила Никифоровича с Земли… Не так Каленов с Перегоновым были неприятны Шубникову, как Михаил Никифорович.

Бочком, бочком вдвинулся в кабинет директор Голушкин.

–?Что еще? – грозно и чуть ли не обиженно спросил Шубников.

–?Собственно, пустяк, – сказал Голушкин. – Предложения о новом роде услуг, неясно названные. Суть же одна. Она – в этих словах, сформулированных пока приблизительно.

Шубников взял протянутый ему листок и, будто ожегшись, чуть не выронил его из рук. Он прочел: «Ты этого хотел. Но сам делать не стал бы». Глазами провидца он долго смотрел на Голушкина. Потом сказал:

–?Хорошо. Это возможное направление работ. В случае частных просьб создадим отдел.

–?Эти просьбы в каждом из нас, – печально склонил голову Голушкин.

Глазами Шубников вывел, выбросил директора Голушкина из кабинета.

48

Сведения о том, встречался ли Перегонов или кто-то из его знакомых с Михаилом Никифоровичем, получены не были. Предупреждать аптекаря о нежелательности его союза с Перегоновым Шубников не посчитал нужным.

Бурлакин о визите Перегонова молчал. Голушкин ходил не то чтобы напуганный, но чрезвычайно предупредительный и со всеми сотрудниками был ласков, предполагая в каждом из них наблюдателя. Шубникову он не давал советов, лишь маленькими, почти незаметными словами наводил на мысль.

–?Ладошин – чудак. Но говорит о Каленове…

–?Что говорит о Каленове? – спросил Шубников уже нервно.

–?Он говорит: «Не минусовые люди. И руки у них не минусовые». Далеко, надо полагать, – перевел слова Ладошина Голушкин, – могут дотянуться. И у кого захотят, пошарят за пазухой.

–?Не дрейфить! – сказал Шубников. – Никто не сможет посягнуть на нашу независимость. А к Каленову и Перегонову я не питаю зла. Если выйдет выгода, на сносных для нас условиях возможно и сотрудничество с ними…

–?Конечно, выйдет выгода! – обрадовался Голушкин. – Конечно!

А приносил Голушкин бумаги с подробностями массового гулянья. Шубникову не понравились эскизы качелей с кабинами, он велел директору надраить уши самонадеянным художникам, уже потому бездарным, что имели дипломы института, возможно Строгановского.

–?Надраим, нарвем вместе с бухгалтером, – пообещал Голушкин. – А вас очень просят оказать любезность прийти на уроки Высшего Света.

–?Хорошо, – поморщился Шубников. – Зайду.

Перегонов высказался об уроках Высшего Света пренебрежительно. Оно и понятно. Владетельные персоны, скороспелые продвиженцы пронеслись сквозь суету горожан и оказались над ними, в положении, в каком пребывают соколы над дождевыми червями. Шубников опять испытал неприязнь к Перегонову, а следовательно, и к Каленову, который в самом деле мог и не знать о визите Перегонова. Неприязнь эта была многослойная. Наглые здоровяки как явление жизни сами по себе раздражали Шубникова. Вызывало у него желание дерзить пренебрежение Перегонова к делам Палаты. И не мог простить Шубников Перегонову собственные испуги и страхи. Шубников стыдил себя: подобные страхи мог бы испытывать Шубников, торговавший помидорами и грибами шампиньонами у Сретенских ворот, а не он, утвердивший себя сущностного. Это ведь они пришли к нему на Цандера, а не он принялся разыскивать Каленова. Если же он задумает позвонить Каленову, его моментально соединят. Но не позвонит. А если они бросятся на него в атаку, если станут принуждать к унижению, он не вскинет руки и не уползет огородами в заросли камыша. Азарт разжигал Шубникова. Сейчас они удачливы. Но кем и где они будут завтра? Нет, на сотрудничество с ними, пообещал себе Шубников, он пойдет лишь при крайней нужде. Да и что иметь дело с людьми, оказавшимися в случае? Каждому из них определен срок.