После дождика в четверг - Орлов Владимир Викторович - Страница 78

Олег стоял час и стоял другой, и ноги его устали, да и не было, наверное, клеточки в его теле, которая бы не устала в последние дни, а отчаянный вчерашний переход по сопкам да закончившийся вежливыми словами разговор с начальником поезда вконец измотали его. «Чего я злюсь на всех вокруг, – думал Олег, – мне на себя надо злиться!»

Теперь, когда он остыл, когда он смог трезво, как бы со стороны взглянуть на их с Будковым беседу, когда он вспомнил все, что заставило сейбинцев и Терехова послать его Святославовым гонцом, теперь, когда автобус потряхивал да подбрасывал его, он понял, что предал Терехова. Он и называл себя теперь предателем и простить себе ничего не хотел: ни того, как улыбался Будкову, ни то, как вдруг посчитал его доводы справедливыми и быстренько-быстренько этак отделил себя от всех: я-то, мол, иного мнения, но меня послали, не мог простить себе того, как вдруг – от страху ли, от желания ли угодить Будкову – наговорил на Терехова черт знает что. А пуще всего Олега жгло сознание собственного ничтожества и того, что он был раздавлен Будковым, растерялся, бумажки какие-то липовые осилить не смог и так хотел, чтобы поскорее кончился мучительный для него разговор (хотя что ему тут угрожало и что его мучило?), так хотел, что желал, спешил согласиться с Будковым. Эта готовность согласиться была рабская, и Олег даже не искал ей оправданий. Он только не мог понять, что произошло с ним, почему он вдруг в кабинете у Будкова вел себя, как околдованный, и почему, словно подачке, обрадовался предложению стать комсоргом.

«Зачем я все это… Я расскажу ребятам… Нет, я уеду отсюда, я больше не могу так, не могу… Завтра же уеду куда глаза глядят, оставлю письмо, объясню все и Терехову и Наде. Так будет лучше… И Надю нечего делать несчастной…»

Он вдруг ощутил, что сейчас себе не врет и обещание уехать завтра – не обычное, блажное, а всерьез, он и вправду завтра уедет, и от ощущения этого ему стало легче.

– Садитесь, садитесь, в ногах правды, сами знаете, нет, а то сейчас куржойские набьются…

Олег кивнул благодарно, сел.

Значит, до Куржоя все же доковыляли, черные и белые избы села проплывали слева, значит, и в Сосновку он когда-нибудь попадет. Но потом нужно будет переправляться через Сейбу, и что, он скажет своим, как осмелится взглянуть им в глаза?

– …справа бил по дзоту…

– Нет, он сначала прополз…

– Прополз, прополз, я и говорю, а потом справа стал бить: тра-та-та-та…

– Да нет, не тра-та-та-та, а тух-тух! У него же винтовка была, а не автомат…

– У наших на войне винтовок не было вообще, одни автоматы, понял!

– Как же это не было, в этом же кино…

– В этом, в этом, а я другое кино смотрел, там одни автоматы…

Олег обернулся. Мальчишкам, что сидели за его спиной, было лет по пятнадцати, значит, родились после девятого мая и на экране видели войну, Отечественная для них была, как для него гражданская, легендой, воспоминанием старших, их жизни она не касалась, словно сто лет назад откровавила… «Вот ведь как», – сказал себе Олег.

Тут он понял, что все в этом неторопливом, обстоятельном автобусе о нем забыли, никого он уже не раздражает, а все говорят о своем, и голосов как будто сотни, родственники, знакомые из соседних деревень, втиснутые собственными заботами в нагретую, пахнущую краской металлическую коробку, пользовались случаем, расспрашивали друг друга, охали, вздыхали, радовались: «А Платон-то в больницу ездил кишку глотать… Капуста у меня с той осени в кадках… Ленка-то? Ленка-то невеста уж… Ходит к ней один, кордонский, да… видишь, в город податься хочет и ее тянет…» Чужие жизни ехали рядом, выплескивались напоказ всем, но Олега они сейчас не интересовали, и громкие, никого не стеснявшиеся слова до него не доходили. Но звучали во всем этом катящемся таежной дорогой клубе и голоса для Олега противные, коробившие его, будто бы сухой скомканной бумагой вытирали школьную доску. Двое парней сидели впереди Олега, то ли подвыпившие, то ли просто наглые, гоготали, анекдоты рассказывали, с соседкой заигрывали, и Олег не мог не слушать их, морщился: «Вот уж варвары так варвары, я так долго не выдержу…»

Один из этих двоих был похож на Ваську Испольнова, размордевший, властный, силу свою сознающий, и так он всех презирал в этом вонючем автобусе, что, даже похохатывая, успевал губы скривить и обвести всех уничтожающим взглядом: «А вы, гниды, смотрите у меня, пикнуть только посмейте…» Второй был подобродушнее, рот до ушей, в кепочке, а кепочка вся в мохнатых пупырышках. Болтали и анекдоты травили они громко, с расчетом на публику, а больше всего с расчетом на девицу, сидевшую перед ними. Девица эта краснела, куксилась, пыталась парней отбрить с достоинством, да только к новым веселиям их побуждала, и такое у нее лицо было несчастное, что Олегу ужасно жалко стало ее. «Учительница, наверное, новенькая, из города прислали, вот теперь она и мучается в этой глуши… Барышня и хулиганы… Не та барышня и не те хулиганы… Вон какие рожи отъели…» Так возмущался про себя Олег, хотя второй парень и не отъел рожу, а был тонколиц; голоса приятелей физически раздражали Олега, он уже убедил себя в том, что их несчастная соседка и вправду учительница, он понимал ее тяготы и сочувствовал ей. Впрочем, пошли бы они все к черту, какое все имеет значение, когда он предатель и ничтожество. «Мы забытые следы чьей-то глубины, – повторял про себя Олег, – мы забытые следы чьей-то глубины…»

– Смотри, какая она маленькая да тоненькая.

– Она же на полупроводниках…

И опять хохот! Терпение может лопнуть…

– Уберите руку, – сказала девушка, сказала так, будто слезы у нее на глазах были.

– Руку? Пожалуйста… Руку это мы можем…

– Не наклоняйся так ко мне… От тебя водкой несет. Зачем вы напились? Стыдно же пить… Нехорошо…

– А кто не пьет? – оскорбился парень в кепочке, потом повторил уже миролюбиво: – Нет, на самом деле, кто не пьет?

– Один филин, – смачно сказал круглолицый.

– А почему один филин? – картинно удивился парень в кепочке.

– А почему, почему! Да потому, что днем он спит, а после одиннадцати все магазины закрыты…

Довольные, парни гоготали.

– Кончайте представление, – нервно сказал Олег.

– А что, тебе не нравится?

– Не нравится. Больно противные у вас голоса.

Парни опешили. Учительница, казалось Олегу, смотрела на него с благодарностью.

– А ты нам весь не нравишься, – нахмурился круглолицый.

– Смотрите, еще тянет, – обиделась кепочка. – Поговорить, что ли, с ним надо?.. А?

– Он же трус, – сказал круглолицый, – вон как побледнел. Он с нами поговорить не захочет…

Олег молчал. Подъезжали к Сосновке наконец-то. «Земля», – прошептал Колумб, кричать он уже был не в силах.

– Смотри, как он на нас кладет, – протянул тот, что был в кепочке.

– Оставьте его, – взмолилась учительница.

– А ты молчи… – пьяно заорал вдруг круглолицый и выругался так, что все в автобусе примолкли, словно пришибленные его матом.

«Для меня старается», – подумал Олег.

– Прекратите, – крикнул он, – а то…

– А то?

– А то вылетите сейчас из автобуса!

– Ты у меня сейчас сам вылетишь…

– Мы и так выходим, – заулыбался парень в кепочке, – вот наш поворот. Валяй и ты с нами. Поговорить ведь хотели.

– Поселок, – объявила рябенькая кондукторша.

Парни двинулись к выходу. А впереди них шла учительница.

– Эй, ты! Герой с дырой! Что ж ты не выходишь с нами? – обернулся круглолицый.

– Мне ни к чему, – сказал Олег, – до моей остановки еще пять километров.

– Соседи, а соседи! Вы там штанишки у этого фрайера пощупайте! – засмеялся парень в кепке. – Мокрые небось!

Учительница сошла. И парни нырнули за ней.

Олег встал.

– Куда ты! Зачем? Не связывайся с ними!

Сочувствующие или струсившие?

Ухолил автобус, глазел во все раскрытые глаза на него, дурака.

А он стоял на жаркой окраинной улице, пустынной, будто ночной, колодезный журавль только упирался рядом в небо, но разве он союзник, а те трое глядели на него. «Хоть бы она ушла, не стояла, пока я отвлекаю их…»