Происшествие в Никольском - Орлов Владимир Викторович - Страница 46

— Вот, Вера, слышала, да? Слышала? Ты оцени, ты думаешь, им легко? Вот и все, вот и хорошо!.. Теперь бы и ударить по рукам-то! Ты, Вера, их прости, прости, помни обиду, но прости, гордыню свою придави, придави… Чего же мы стоим-то? Садитесь, садитесь, оно легче будет говорить…

Усаживались в молчании, если не считать шумного усердия Сухановой. Молчали же все по-своему. Колокольникова, казалось, была смущена и расстроена тем, что она решилась просить прощения, а Вера на ее слова никак не ответила. Зинаида Сергеевна все еще переживала собственное трепетное движение и вне себя вроде бы ничего не замечала. Мать выглядела обеспокоенной, Вера чувствовала, что мать желает что-то сказать ей, а может быть, и гостьям тоже, но ничего Настасья Степановна так и не сказала. Сама же Вера остывала, как бы трезвея, глядела на все происходящее и уже была довольна вмешательством Сухановой. «А то бы я наговорила лишнего, — думала Вера, — совсем уж было рот открыла… Попросили они прощения — и ладно, и хватит, и нечего тут…»

— И теперь, значит, все, — сказала Суханова, — теперь можно и по рукам, теперь можно кончить дело без всяких обид…

— Как же это по рукам? — спросила Вера.

— А так вот и по рукам, — сказала Суханова. — Раз ты их простила… И ты должна…

— Что я должна?

— Ну что? Заявление написать, что ничего не было… Ведь ты их простила…

— Значит, заявление?

— Вера, я же тебя знаю, и хорошо знаю. У тебя всегда язык, а то еще и кулак опережают разум… Вот губы ты сейчас скривила… А ты обожди, не спеши, обдумай все в спокойствии. Если бы я не в ваш дом пришла, а в чужой, я бы там деликатничала. Я бы все дело в такие мягкие слова упаковала, упрятала бы в такую обертку из целлофана да еще бы поверху голубенькую ленточку бантиком завязала, что ни одно мое слово не вызвало бы ни малейшей обиды. И губы никто бы там не кривил. А тут я все своими именами, потому что и мы свои, и туман не нужен. Вот — ты. Вот — они. Вот — твоя беда. Вот — ихняя. И ты, пожалуйста, думая о своей беде, попробуй и чужую примерить на себя… И не дуйся оттого, что тебе говорят одну суть, без всяких украшений… А? — сказала Суханова. — Вер? Дальше мне говорить или ты все поняла?

— Но как же я всем-то объясню — и в Никольском, и в моей больнице, — что ничего не было? — спросила Вера.

— А ты ничего и не объясняй.

Творожиха, приоткрыв калитку, прошмыгнула в навашинский палисадник, но и с желтой дорожки, из-за кустов черной смородины, увидеть, что происходит на переговорах, она не могла, однако и оставаться в неведении не могла и все пыталась привстать на цыпочки или даже подпрыгнуть в надежде хоть что-нибудь углядеть или услышать. Вера заметила ее старания и не сдержала улыбки.

— Что? — обернулась она к Сухановой.

— Я говорю — ты ничего и не объясняй.

— Да? — сказала Вера. — И все?

— И все.

— Ну что же…

Вера встала.

Клавдия Афанасьевна Суханова смотрела на Веру настороженно, но, встретившись с Вериным взглядом, заулыбалась вроде бы от всей души, словно открыв в Верином взгляде надежду на благополучный исход беседы; бутылку теперь Клавдия Афанасьевна распила бы за успех предприятия. А Колокольникова с Турчковой не улыбались, нет, но и они, казалось, были готовы заулыбаться сейчас, если бы Вера того пожелала, сидели в напряжении, было в их лицах и в их позах нечто жалкое, заискивающее, — что уж там Турчкова, величавая Елизавета Колокольникова и та застыла, будто сжавшаяся под плетью в надежде, что ее сейчас все же не казнят, а помилуют.

— И спасибо, Верочка, — сказала Суханова. — Поверь мне, все хорошо обернется. Заявление напиши — и все…

Тут Колокольникова подняла голову:

— Мы понимаем, тебе было плохо, и мать твоя перенервничала. Потому и все дело надо кончить по-доброму. Если ты их и нас простила, то и твою доброту следует отблагодарить, чтобы все было по справедливости…

— То есть как отблагодарить? — спросила Вера.

— А так, — сказала Колокольникова, — деньгами.

— Какими деньгами?

— Уж мы собрали, — сказала Колокольникова. — Не десятки, ясно… Восемьсот рублей. Не обидим… Деньги вам теперь нужны. Тебе не мешало бы съездить в Сочи, на море, полечиться или просто отдохнуть. Настя вот, знаю, приболела. Так болезнь денег потребует. Не у отца же вам просить…

«Откуда она знает о болезни-то?» — подумала Вера.

Впрочем, она подумала об этом от растерянности.

— Так что же я, по-вашему, продажная? — сказала Вера.

— Вера, ты что? — в тревоге поднялась мать.

— Стало быть, за все можно заплатить? — сказала Вера.

— Верка, погоди!

Но Вера уже шумела, разъяряясь, успокоиться не могла, да и не хотела, она была сейчас победительницей, хозяйкой положения, ощущение власти над притихшими женщинами, казалось, снова радовало ее, она не знала, что сделает сейчас, но уж что-то сделает непременно, даст волю обиде, своему несчастью.

— Вера, дочка… — Мать взяла ее за локоть.

— Ну ладно, — сказала Вера, утихнув, — вот что… Уходите вон, чтобы я вас больше тут не видела…

— Вера, дочка…

— Вера, одумайся, поздно будет…

— Я не продажная! И не виноватая! Уходите отсюда, поняли? Уходите!

Колокольникова и Турчкова двинулись к двери, не дожидаясь новых просьб. Турчкова уходила несчастной и испуганной, Колокольникова же как будто распрямилась и, обернувшись напоследок, взглянула на Веру зло и презрительно, хотела, видно, ответить Вере, но сдержалась, только глаза сощурила со значением, а Суханова все стояла в растерянности у стола, не могла поверить повороту предприятия, совсем было слаженного, и Вера подскочила к ней, стала толкать ее к двери.

— Уходите, катитесь отсюда! Чтобы ноги здесь вашей не было!

— Да ты что? Истерика, что ли, у тебя?

— Я вам покажу сейчас истерику!

— Верочка, дочка, опомнись!

— Совсем, что ли, бесстыжей меня считают?

Только сойдя с крыльца, Суханова поняла серьезность Вериных намерений, и тут она поспешила по желтой дорожке за Колокольниковой и Турчковой, оглядывалась при этом и пальцем крутила возле виска. Жест этот вконец разозлил Веру, и она выскочила за женщинами на улицу, хотя и не собиралась этого делать, выскочила и громко, на весь поселок Никольский, выкрикнула им вдогонку напрасные слова, обидные и скверные.