Происшествие в Никольском - Орлов Владимир Викторович - Страница 51

— Ты знаешь, — сказал Турчков, — мать-то моя меня водила к невропатологу и психиатру. И отец конвоировал… Ты не думай, что только из-за суда. Хотя, конечно, им хотелось, чтобы на суде была справка… Но они, главное, испугались за меня… Я ведь на другой день хотел убить себя… всерьез… А теперь не стану… У меня теперь есть цель…

— Ну, а мне-то что!

— Извини… Я скотина… Я все про себя… Я понимаю… Я не для этого пришел… Я просто не решаюсь сказать… Врачи-то нашли во мне расстройство нервной системы, это уж я его сам себе устроил, но то, что я тебе скажу, это не блажь, все это я решил в здравом уме… Только вытерпи, что я тебе скажу… Может, это глупость… Ты заранее извини…

— Чего извиняться-то?

— Я хочу предложить тебе… То есть это не предложение, это просьба… Ты можешь выгнать меня тут же, как я скажу… Я… Ну, в общем… ты не могла бы выйти за меня замуж?

— Чего? — вскинула ресницы Вера.

— Выйти за меня замуж, — медлительно, но и с твердостью произнес Турчков. — Не сейчас, а через год, когда станем совершеннолетние. Но все будут знать, что мы с тобой женимся…

— Зачем?

— Ну… Я не знаю, как тебе объяснить, что я чувствую… Ну… хотя бы и для того, чтобы у ребенка был отец…

— Какого ребенка?

— Твоего…

— Какого еще ребенка! — возмутилась Вера. — Ты что, сдурел? Никакого ребенка не будет! Как ты мог подумать! Ты что?

Турчков посмотрел на нее, и то ли удивление, то ли растерянность были в его взгляде. Потом он сказал:

— Если не ради ребенка, то просто так.

— Ну, ты даешь, Турчков! — сказала Вера. — И долго ты думал? Ты что же, себя в жертву решил принести? Так мне ее не надо! Или ты собрался взять всю вину на себя? Может, посоветовался с кем? А?..

— Нет, нет! — поморщился Турчков как от боли. — Все ты не то говоришь! Все не так!

Потом он сказал:

— Ведь я люблю тебя.

— Вот тебе раз, — удивилась Вера. — Как кот мыша, что ли?

Но тут же, взглянув на Турчкова, она подумала, что, несмотря ни на что, ехидничать и злиться ей сейчас не следует.

— Нет, — качнул головой Турчков, — ты не так говоришь. Все не так. Я всерьез.

— И давно ты успел полюбить? — спросила Вера. — До или после?

— Я не знаю, как тебе все это объяснить… Я не могу словами назвать то, что я чувствую… Я, наверное, и раньше тебя любил…

— Ну, хорошо. Спасибо и за это…

— Я понимаю… У тебя есть другой?

Вера хотела сказать, что да, у нее есть другой, чтобы облегчить Лешины страдания, но другого у нее вот уже пять дней как не было.

— Не имеет значения, — хмуро сказала Вера.

— Я понимаю… Я все понимаю… Но и ты пойми меня… Конечно, я подлец… Я ничтожество… Я не только не могу, но я и не хочу просить у тебя прощения, потому что меня нельзя простить… Я знаю, какое у тебя отношение ко мне… И вот я набрался наглости предложить тебе такую чушь… Это и вправду чушь: как же я вообще смогу жениться через год, когда меня вот-вот посадят?.. Я ведь помню про суд. Он мне нужен… Я ведь шел к тебе сказать, что я тебя люблю, — и больше ничего, потому что я уже не мог этого не сказать… Но сначала вырвалась нелепость… То есть ужасно… Ведь все это можно понять так, будто я придумал способ, чтобы избежать наказания… Это случайно вышло… Я… я не знал, какие слова найти… Я без всякой корысти… Я хочу наказания…

Турчков замолчал, сидел сникнувший и несчастный, и Вера забоялась, как бы он не заплакал. Опять, как и в день рождения, он показался Вере побитым щенком, и жалость взрослой женщины проснулась в ней. Но ласковых слов успокоения теперь у Веры не было. Она хотела предложить Турчкову воды или квасу, но подумала, что этим она его совсем расстроит. Она поднялась, нашла свою сумочку, достала сигареты.

— Закурю, если не возражаешь, — сказала Вера. — Хочешь?

— Дай, пожалуйста, — кивнул Турчков.

Курить Вера, как и Турчков, не курила, но иногда, по настроению, баловалась и пачку «Новости» держала на всякий случай в сумке.

Турчков поднес к губам сигарету, затянулся с усердием, но и небрежно, будто опытный курильщик, и тут же закашлялся, даже покраснел от напряжения.

— Я пойду.

— Смотри, — сказала Вера.

— Мне на завод ехать… Пусть я и недотепа, а там я на хорошем счету… Я ведь научился кое-чему… Там я для всех без вины виноватый… А мне от этого еще тошнее, понимаешь…

— Твоя забота.

— Ну да, ну да, — кивнул Турчков. — Моя и ничья больше. Еще, к несчастью, и моей матери. Что мое, то в ее… Ну ладно, я пойду…

Он пошел к двери и остановился.

— Знаешь, — сказал Турчков, — я тебя прошу, ты забудь, что я тут наговорил тебе, — и все… Это ведь я самому себе устроил облегчение… А тебе пришлось меня терпеть… Но ты меня пойми — я уже не мог не прийти к тебе и не сказать… Я совсем бы измучился… И не думай, что я сейчас не в себе или с головой у меня не в порядке, я тебе все верно сказал… А тебе спасибо, что не выгнала…

— Не за что, — буркнула Вера.

— И еще, — сказал Турчков, волнуясь, — как бы ты ко мне ни относилась, мало ли что может случиться в будущем… Вдруг стрясется с тобой беда или еще что… Ты знай, что и на меня можно рассчитывать… Ты не думай… Я сильным стану… Или черту душу отдам, а тебе пособлю.

Вера, выслушав его, подумала, что единственное, о чем она хотела бы просить Турчкова, — это о том, чтобы он никогда не попадался ей на глаза и даже издали не напоминал ей ни о себе, ни о своем дне рождения.

Но Вера сказала неуверенно:

— Ладно…

— Я ведь в тот вечер, — сказал Турчков тихо, — все глядел на тебя… И то любил тебя, то ненавидел… И опять любил и опять ненавидел… Ты тогда ничего не заметила?

— Хватит, — не выдержала Вера. — Чего зря разводить болтовню!

Турчков поглядел на нее с тоской, он словно ждал незамедлительного унижения, губы его задрожали, и Вера снова забоялась, как бы этот ушастый мальчишка с мокрыми кудряшками на лбу и на самом деле сейчас не расплакался.

— Ну что ты? Что ты? — сказала Вера уже поспешно. — Ну зачем об этом сейчас говорить?

Однако слова ее вовсе не успокоили Турчкова, толстые Лешины губы по-прежнему дрожали, а глаза были мокрые и жалостливые, белесые ресницы хлопали часто, невольное сострадание возникло в Вериной душе, и, не выдержав, она пошла к Турчкову, и даже не пошла, а бросилась к нему, будто он тонул или истекал кровью: И тут произошло то, чего она никак не ожидала и о чем позже не то чтобы жалела, но во всяком случае не любила вспоминать, — она, приговаривая ласковые, тихие слова, стала гладить Турчкову волосы и говорить: «Ну что ты, Леша… Ну зачем ты так отчаиваешься… Все пройдет… Все хорошо будет…» Турчков был с нее ростом, но худенький и узкий в кости, и сейчас, уткнувшийся широким носом в ее плечо, казался и вовсе маленьким. Вера и чувствовала себя рядом с ним взрослой, если не матерью этого несмышленого парня, то по крайней мере старшей его сестрой. О своих печалях Вера теперь забыла, она боялась, как бы Турчков, выйдя из их дома, с отчаяния не втемяшил себе в голову крайней глупости и не сделал дурного. И она все прижимала левой рукой повинную голову к своему плечу, а правой гладила и гладила Лешины волосы.