Долгое безумие - Орсенна Эрик - Страница 37

После некоторого недоверия в самом начале лекции («По какому праву какой-то там садовник отрывает нас от отдыха?») и даже волны негодования («Почему от нас скрыли, зачем собирают?») европейские бонзы успокоились и стали слушать о перипетиях жизни, словно это был захватывающий роман.

Председательствующий не скрывал своего удовлетворения:

— Да, господа, такова жизнь! И перед тем, как приниматься за ее переделку, стоит ее изучить. Не правда ли?

После чего рассказал о самой обширной в мире плантации «переносных деревьев». Их регулярно поворачивают, не давая корням слишком разрастаться, при этом корни становятся веретенообразными. Когда деревья достигают возраста двадцати — тридцати лет, их выкапывают и доставляют на постоянное место. Это экономит время. В одну ночь, как в сказке, может возникнуть лес. Немаловажно, что этот заповедник портативных лесов находится в Германии, недалеко от Богемии. В заключение он изрек метафизическое:

— Сможет ли и человек выдержать такую же операцию по пересадке?

Был ли какой-нибудь толк от этих субботних лекций? Вряд ли скромный лектор может об этом судить, но одно он знает: следует сторониться аллегорий, поскольку люди и растения принадлежат все же к разным видам живых существ, живущим по разным законам.

XLVI

А чем еще были заполнены дни Габриеля, пока Элизабет защищала интересы Франции?

Тут стоит снова обратиться к Андре Мальро, человеку с интересной судьбой.

Чем был занят этот неутомимый борец за свободу в период с 1940-го по 1943 год, пока страна была захвачена нацистами?

Да ничем. Листал фотоальбомы и был счастлив, живя подле любимой женщины — Жозетт Клоти.

То же и Габриель (учитывая, естественно, разницу в уровне личности).

Однажды любивший поговорить Габриель был охвачен немотой. Это был период, когда на него свалилось счастье. Как рассказать об этом? «И они зажили счастливо…»?

Если и существует наследство, которое стоит передавать своим потомкам, то им является свидетельство того, что счастье есть, оно возможно. Ничто так не заставляет поверить в идеал, как пример предков. Если же их уже нет в живых, нужны слова, а они-то и не даются.

Бесполезно браться за невозможное. Я поступлю хитрее: как дети, шумно выходящие из комнаты, чтобы потом неслышно пробраться обратно — интересно ведь, как там все в их отсутствие. Вот и я сделаю вид, что ухожу — буду говорить о другом. А тебе уж решать, было ли это счастьем.

XLVII

Время было благосклонно к нам: можно было черпать в нем дни и часы, особенно не задумываясь, не то что в предыдущие годы.

Потянулись бесконечные праздники, и в голову как-то не приходило, что они когда-нибудь кончатся.

Раз в месяц Элизабет навещали родные. Я относил свои личные вещи в чулан, а сам удалялся в квартирку в доме через площадь. Это было обычно по пятницам ближе к вечеру.

Мне было хорошо видно, что происходит в доме, тем более что шесть высоких окон со средниками позволяли не просто видеть, а наблюдать за перемещениями из одной комнаты в другую, за тем, что одновременно делалось в разных комнатах. Я не упускал ничего: первые объятия, разговоры один на один. Но больше всего мне нравилось смотреть, как проходит обед, ведь не кто иной, как я, до мельчайших деталей продумывал меню и сам же все и готовил. Часть еды я уносил с собой и садился за стол в то же время, что и они. Это был как бы один длинный стол, тянущийся через Принцхоф. Ни малейшего воспоминания об одиночестве моя память не сохранила, я участвовал и в их беседах, и в их занятиях. После двадцати пяти лет я наконец обрел семью.

В один из таких дней мне и был предложен второй прекраснейший в моей жизни подарок. Первым была встреча с Элизабет 1 января 1965 года. Долгие годы Элизабет почти ничего не рассказывала мне о нашем сыне Мигеле. Я уже стал подумывать, что мы не преуспели в нашем начинании: усидчивый и очаровательный подросток был равнодушен к литературе — его влекла к себе коммерция. Окончив Торговый институт в Лилле, он получил работу в «Юнилеве». Словом, он был во всех отношениях достойным отпрыском, родителям которого позавидовали бы многие, однако… тут-то и загвоздка: он был далек от всего, что нельзя было просчитать, спланировать, обозначить…

Его занимало лишь то, как кратчайшим путем достичь цели, то есть прямые линии, чему, собственно, и обучают элитные кадры.

Пришлось смириться с очевидным: нашим хроникером ему не стать. Это разочарование мы таили глубоко в себе, да и кто мог нас понять? Чужое горе не болит… Только раз ночью Элизабет высказала мне по телефону предположение:

— А что, если виноваты не мы с тобой, а испанцы? Выстроить банк на месте, где родился замысел «Дон Кихота»! Знаешь, как экономисты называют деньги? Эквивалент. Ну вот этот эквивалент и заменил гены.

Так вот, в тот день я увидел из своего временного пристанища белокурого херувима, с трудом переставляющего ножки и тянущего ручки к Карлу V. Судя по всему, он только научился ходить и был этому страшно рад. Поторопившись, он закачался и упал, но не заплакал, а поднялся и пошел дальше. Забыв об осторожности, я открыл окно. С моря дул сильный ветер, по голубому небу над Гентом бежали ослепительно белые облака. Вращались средневековые флюгера.

Так ты вошел в мою жизнь.

На площадь из того дома высыпали взрослые: твой папа — Мигель Лоренс Анри Оноре Гюстав, твоя юная мама и бабушка Элизабет.

Элизабет взглянула в мою сторону и чуть громче положенного с плохо скрываемым ликованием воскликнула:

— Габриеле, куда же ты? Надо покушать перед тем, как ехать в Париж.

Мое сердце не могло этого вынести, оно остановилось.

Как только все они распрощались, расцеловались на дорожку, уселись в «рено», еще раз поцеловались через открытые окна, как только севшему за руль Мигелю были даны указания соблюдать осторожность ввиду внезапно опускающегося на Бельгию тумана и он тронулся с места, Габриель бегом бросился через площадь.

— Ну, как тебе мой сюрприз? — Элизабет знала, что я не упустил ни малейшей детали. — Вот ты и дед. Слыхал, как его зовут? Когда-нибудь тебе надо будет поблагодарить мою, нет, нашу невестку. Она итальянка. Мы с ней обо всем договорились. Если бы не она и не ее страсть к Д'Аннунцио[32], нам ни за что бы не заполучить это имя. Ты меня слушаешь? Думаю, наш будущий летописец — он. Лишь бы ему было, о чем написать. Покажешь мне свое логово? Отсюда и впрямь все хорошо видно.

Весь этот год я не упускал случая проводить Элизабет к поезду. Опасаться, что нас увидят ее коллеги, не приходилось, в этом было преимущество Гента перед

Брюсселем. Мы обнимались каждое утро, как в последний раз, я махал рукой до тех пор, пока поезд не исчезал из виду.

Выйдя с вокзала, я останавливался у стоянки такси, со стороны напоминая какого-нибудь растерявшегося путешественника. И там решал, как провести день.

Меня не покидало ощущение, что мы все еще держимся за руки. Оно продолжалось до вечера. Она незримо была со мной. Я даже спрашивал вслух:

— Чем бы сегодня заняться?

На меня оборачивались, но мне было все равно. Мы вместе совершали прогулку. Никогда еще так остро не понимал я смысла слова «каникулы». После всех наших усилий, после двадцати пяти лет разрывов, примирений, возведения некоего подобия счастья мы заслужили право на отдых. А какой отдых мог сравниться для меня с посещением сада? Мой собрат уже все приготовил, остается лишь толкнуть калитку и войти. В маленькой Бельгии было множество парков, например, парк замка Белей, обновленный стариной Рене Тешером. Там следовало искать следы и тайны одного из его прежних владельцев, самого счастливого человека XVIII столетия Шарля Жозефа де Линя[33]. Или зеленый дворец, рожденный фантазией Жака Виртца. Или роща из огромных дубов в сочетании с лужайками размытых очертаний и пирамидами из голубых булыжников в поместье Кожель в Шотене. Или флора, превращенная в фауну в имении того же Жака Виртца: невероятной длины дракон из самшита тянется от дома к лесу. Каждый сад — тщательно продуманная трудоемкая фантазия.

32

Д'Аннунцио Габриеле (1863—1938) — итальянский писатель.

33

См. примеч. на с. 7.