Детям (сборник) - Шмелев Иван Сергеевич - Страница 54

Я не успел высказать, что в деле воспитания, хотя и математик, прибегаю не только к мерке и циркулю, как капитан продолжал, закуривая сигару:

– Я буду краток. Мне нужен воспитатель к племяннику. Он почти сирота. Отец помер давно, мать, моя сестра, серьезно больна и лечится за границей. Парень на моем попечении… Ему только семь лет. И я хочу серьезно взяться за дело. Почему? Это вы сейчас увидите и, я думаю, поймете меня. – Он затянулся сигарой и продолжал, постукивая рукой по краю стола, точно хотел придать еще больше весу словам: – Парнишка слишком изнежен. Я не совсем точно выразился: он живет больше сердцем, чем рассудком. Вот! Он слишком чувствителен и мягок. Одним словом, у него нет силы воли, нет характера. Вы меня понимаете? Таких людей жизнь завязывает в узел. Я слишком повидал свет, чтобы думать иначе, но сам я… я, видите ли, не рискую взять на себя воспитание… Он слишком меня любит, и… Одним словом, вы понимаете, как трудно…

– Дядя Миша! – раздался за дверью тонкий настойчивый голосок.

– Нельзя. Я занят! – решительно крикнул капитан.

– Но, дядя Миша… Мне нужно!

– Вот-с, – бросил мне капитан. – Когда не нужно, он настойчив. – Я сказал русским языком: я занят!

– Нужно мне! Ты пойми, что нужно…

Дверь кабинета отворилась, и просунулось худенькое личико. Два светлых глаза с любопытством оглядели меня и обратились на дядю.

– Что тебе? – грозно спросил капитан, хмуря брови. – Сколько раз, – он еще более возвысил голос и поднял палец, – сколько раз я тебе говорил: раз я занят…

– Но Маланья опять кота выдрала!

– Выйди…

– Она не смеет! Мой кот! Ты ей скажи, чтобы она… У кота котята!

Дядя Миша грозно поднялся, сдерживая улыбку, причем его розовые щеки вздулись и брови насупились, решительными шагами подошел к мальчугану и торжественно вывел его из кабинета.

– Парень весь здесь как на ладони, – продолжал он прерванный разговор. – Вы его быстро узнаете. Важно, как я уже говорил, обратить особенное внимание на развитие в нем выдержки, силы воли…

И капитан подробно сообщил мне о всех достоинствах и недостатках племянника. Я принял условие.

– Через неделю мы едем на побережье Кавказа… Имение там у меня! – Покончив деловой разговор, капитан говорил совсем добродушным тоном и даже предложил сигару. – Да, море – это моя стихия! А как оно воспитывает характер! Я знаю тысячи примеров… Парню полезно будет пожить там… А вы как на это смотрите?

Выйдя из кабинета, я заметил «парня». Он стоял в передней, в углу, и тер ногу об ногу. Чего-то, очевидно, выжидал. Заслышав мои шаги, он вышел из уголка, смело взглянул мне в глаза и спросил бойко и дружественно, точно мы были с ним давным-давно знакомы:

– Вы будете меня учить?

– Буду учить. Тебя как звать?

– Жоржик. Вы знаете, Георгий…

И протянул маленькую ладошку.

– Ну, будем друзьями. Так у вас кота выдрали?

– Да, – нехотя сказал он, пожимая плечами. – Как вы на это смотрите?

Эту фразу раз пять произнес капитан.

– Ну что же… Ну, выдрали слегка…

– Вовсе не слегка! – решительным тоном сказал Жоржик. – Его нарочно выдрали.

– Нарочно? Это почему же? – болтал я, разыскивая калоши.

– Так. Дядя Миша хочет отучить меня плакать. Вот и велит кота сечь.

– Ну конечно, это не так…

Я взял его за подбородок и потрепал. Он взглянул на меня большими ласкающими глазами.

– Позвольте, я вам подам…

Вскочил на стул, оборвал вешалку у пальто и подержал. Нашел калоши.

Уходя, я слышал, как он гремел ручкой двери и кричал:

– Дядя Миша! Теперь ты не занят! Мне нужно!..

II

Через неделю поезд уносил нас к морю.

Еще на вокзале капитан дал Жоржику рубль и сказал:

– Ты сам будешь тратить на себя в дороге. Вечером будешь отдавать мне отчет.

– Так прекрасно поступают американцы! – сказал он мне. – Не правда ли? Дети постепенно приучаются к самостоятельности…

Вечером Жоржик представил отчет.

– Хорошо. А где еще полтинник?

– Его я стравил[84].

– Что-о?

– Я стравил, – повторил Жоржик. – На большой станции, где я ел пирожки, лежала тьма мужиков… с мешками… А один и говорит: «Скусно?» Я взял и стравил им. Как они ели! – обернулся ко мне Жоржик. – Они сразу…

– Это, конечно, твое дело… но… Так не говорят – «стравил».

– Повар Архип всегда говорил. Смотрите, смотрите! Белые горы!

– И это всегда так… – тихо сказал мне капитан.

– Да, так, должно быть, никогда не делают американцы…

Капитан улыбнулся и махнул рукой.

В купе было душно, и мы с Жоржиком обыкновенно стояли в коридоре вагона и смотрели в окно.

Бежали назад ветряки-мельницы с крыльями, подпертыми колом или медленно-медленно вращавшимися, как усталые. Белели казачьи станицы в зелени ветел и тополей, стада гусей на жирном черноземе. Меловые срезы холмов сверкали в свете полудня. Золотые плантации зацветающего подсолнечника. Горы каменного угля на узловых станциях.

Все это было так ново и так заманчиво-неизвестно. Жоржик положительно засыпал меня вопросами – так сильно работала его маленькая головка. Впервые перед ним жизнь развертывала свои широкие картины. Я не забуду, как широко раскрылись его глаза, когда он узнал, что там, где молнией пролетал по степи наш поезд, глубоко под землей тянутся темные коридоры в пластах каменного угля; что под нами тысячи людей выбивают новые коридоры и выгрызают мотыгами и лопатами новые и новые груды каменного топлива.

– Да, – сказал он задумчиво и зажмурил глаза. – Там, должно быть, очень темно… Темны-ым-темно!.. А вот теперь солнце!

И открыл глаза.

– Да, смотрите, как мало народу здесь! – показал он на пустынные степи, кружившиеся необозримым простором. – Никого… Они все внизу, под нами?

Вечером – это как раз был вечер субботы, – поезд имел остановку на большой станции. Мы вышли на площадку.

– Смотрите, смотрите!

Со стороны пустой степи двигалась толпа черных людей. Очевидно, это шахтари[85] покончили недельную работу и теперь возвращались в поселок, отрезанный линией железной дороги.

– Это они? Они теперь вышли из-под земли?

– Да, это они.

Черные люди, с яркими белками глаз, эта сотня собравшихся трубочистов, но без веревки с веником и чугунным шаром, медленно, усталой, колеблющейся походкой переходила рельсы, обогнула хвост нашего поезда и пропала.

Жоржик смотрел в степь. Огромным красным шаром садилось солнце, и в ярком кровавом отсвете двигалась к линии еще толпа, дальше, за ней еще и еще.

Жоржик смотрел. Двинулся поезд, а он высунул голову и смотрел.

Часто-часто постукивая, поезд делал теперь крутой заворот, огибая холмы, и бежал прямо на солнце, точно хотел успеть домчаться к нему, пока еще не успело оно опуститься за горизонт.

– Ах какое большое солнце! Знаете, оно в субботу, под воскресенье, всегда большое… Знаете, праздничное… – сказал задумчиво Жоржик. – Завтра и они будут видеть солнце?

– Кто – они?

– А вот черные, которые шли…

– Да. Завтра и они.

В вагоне и дяде Мише пришлось отвечать на вопросы. Капитан отвечал обстоятельно и в шутливом тоне, и Жоржику, видимо, это не совсем было по вкусу.

Он слушал и часто поглядывал на меня, не скажу ли и я чего.

– Так-то, брат, – закончил капитан. – Все работают. Кто служит, кто уголь копает…

Жоржик вздохнул и задумался. Зажгли свечи.

– Ты повара Архипа прогнал… – раздумывая, сказал Жоржик. – Он теперь где?

Этот неожиданный переход к повару поставил капитана в тупик.

– Что за странный вопрос! Ну, служит где-нибудь…

– А ведь ты ему сказал, что он запивает и нигде не может служить… Он, должно быть, копает уголь…

– Чудодей! – развеселился капитан. – Это почему же?

– А вот ты сейчас сказал: кто служит, а кто уголь копает…

84

Страви?ть – скормить.

85

Шахтари? – шахтеры.