Васек Трубачев и его товарищи - Осеева Валентина Александровна - Страница 56

– А у нас, дедуш, к тебе просьба, – дав Матвеичу выговориться, сказал Сергей Николаевич. – От моих пионеров и от меня…

Матвеич склонил голову набок и лукаво улыбнулся:

– Мёду, чи що?

– Мёду – это потом. Это ты нас угощать будешь, когда мы к тебе всем отрядом в гости придём. А сейчас вот что: собирайся-ка, дедуш, с нами в поход! Тряхни стариной! Погуляем по лесам. Поведёшь моих пионеров по тем партизанским тропам, где вы с отцом бродили; покажешь нам места, где были жаркие бои с белыми… Одним словом, приглашаем тебя как героя гражданской войны, свидетеля и участника боёв. Расскажи ребятам обо всём, что видел и знаешь.

– Ну-ну… нашёл рассказчика!

Матвеич замахал руками. Но Николай Григорьевич постучал по столу пальцем:

– Даже и не думай отказываться! Серёжа дело говорит… Для ребят каждое твоё слово интересно. Они всё хотят знать… Даже и не думай отказываться!

– Да Матвеич и не отказывается, – подмигнул отцу Сергей Николаевич. – Он только о пчёлах, верно, беспокоится.

– Ну да! И пчёлы… и вообще того… – закряхтел Матвеич.

– Ну, это мы устроим. Оставим завтра отца на пасеке за сторожа, сходим к Оксане и пошлём её сюда, а сами махнём в лес к ребятам! А как они ждут тебя!

– Скажи пожалуйста… – растрогался Матвеич и, обернувшись к Николаю Григорьевичу, вдруг сказал: – Добре! Оставайся, старый, за хозяина. А мы с Серёжей к пионерам пойдём.

Получив согласие Матвеича, Сергей Николаевич оставил стариков и прошёл в комнату. Новый крашеный пол был застлан половиками, в углу стоял круглый стол с двумя табуретками. Большая кровать, аккуратно застланная серым байковым одеялом с белоснежной покрышкой на подушке, была отодвинута от стены и стояла нетронутая и важная. Трудно было представить себе, что большой, неуклюжий Матвеич каждый день спит под этим одеялом, утопает головой в этих подушках и потом так аккуратно убирает свою кровать. На окнах висели занавески. Вышитые крестом задорные петухи с красными клювами и растопыренными перьями привлекли внимание Сергея Николаевича.

Он подошёл к окну и бережно взял в руки тонкую расшитую холстинку. Красные и чёрные крестики напомнили вышитые рукава и горячие мокрые щёки. Он вдруг с неожиданной силой ощутил тёплое, родное чувство к сестре, её близость и глубокое раскаяние в том, что столько лет не вспоминал её, не интересовался её жизнью. А ведь у неё умер муж, и она жила одна, оторванная от семьи, и, может быть, не раз горькое чувство охватывало её при воспоминании о родном брате. Сергей Николаевич вспомнил сестру на маленькой деревенской фотографии. Она стояла, положив руку на спинку стула, на котором сидел её муж. Отец, получив эту фотографию, долго рассматривал её, с сожалением повторяя:

– Не та уже Оксана… Постарела Оксана…

А ему тогда даже не хотелось всматриваться в черты этой новой женщины, чтобы не утратить в своей памяти черты прежней Оксаны. Сколько же ей лет сейчас? И как встретятся они после долгой разлуки?

Сергей Николаевич осторожно погладил выпуклые крестики на занавеске:

– Сестра…

Матвеич заглянул в комнату:

– Ты чего смотришь? Занавеска? Да это твоя Оксана расшивала! Бачь, яких пивней настряпала! Это она мне на новоселье принесла… И койку заправила как полагается. Каже: «Щоб у вас, диду, чисто було. Я приду проверю!» – Он почесал лохматую голову, хитро улыбнулся и махнул рукой: – Так я теперь той койки не касаюсь! Чтоб порядок не нарушать, на полатях сплю. Будет тут твой батько спать. Честь честью.

Поздно ночью, засыпая на широкой скамье, Сергей Николаевич слушал тихую беседу двух друзей.

Матвеич, присев на угол кровати, осторожно гладил заскорузлой ладонью больные ноги товарища и шёпотом говорил:

– От я уже бачу, где самая болявка у тебя. Это тебе, брат, наши болота отзываются. Да, может, и с того разу, как ты меня на плечах тащил из лесу. Эх, Коля, богато чего мы с тобой видели! Ну, зато на старости поживём. А ноги я тебе воском с маслом буду мазать и на солнышке греть. И работать будем… Потому как человека что убивает? Болезнь одно, а без дела тоже не можно жить. Тоскует человек без дела. Вот полюбишь моих пчёл, да от ульичка к ульичку потыхесеньку… Так-то, товарищ мой…

Когда Сергей Николаевич открыл глаза, солнце уже заливало хату горячим светом. Крашеные половицы блестели, в раскрытое окно с жужжанием влетали пчёлы, на занавеске билась пёстрая бабочка. Николай Григорьевич ещё крепко спал, свесив с кровати руку. В кухне было пусто. Где-то во дворе слышалась добродушная воркотня Матвеича.

Сергей Николаевич сладко потянулся и зажмурил глаза. Что-то снова напомнило ему далёкое детство, ночёвки у дядьки Матвеича, быструю речку под горкой и серебряную плотву, которую он ловил зелёной ивовой корзинкой. Даже сон в эту ночь у него был крепкий, непробудный, как в детстве. И только на рассвете приснилось ему, что на реке встают громадные валы и с гулким шумом обрушивается на берег вода… И было приятно чувствовать себя в крепком доме, под тёплым одеялом, у старого деда Матвеича…

Сергей Николаевич вскочил и вышел на крыльцо. Из рукомойника, прибитого к дереву, капала вода. Холодные струйки освежили лицо и голову, потекли по спине. Бобик с высунутым языком лениво вылез из кустов и полакал из лужи.

– Что, брат, жарко?

Сергей Николаевич схватил чёрный кудлатый шарик и подставил его под рукомойник.

Бобик изо всех сил сопротивлялся.

– Чудак! Умойся, умойся! Тебе же лучше будет! – весело приговаривал Сергей Николаевич.

Отпустив мокрого Бобика, он пошёл на сизый дымок, поднимавшийся из-за кустов.

В траве желтели новенькие ульи. У летков серыми кучками копошились пчёлы. Несколько пчёл на лету ударили Сергея Николаевича по лбу, запутались в его волосах. За вишнями Матвеич, в сетке, с дымящимся факелом, разбирал улей. Пчёлы тучей гудели над ним, ползали по его рукам и по рубашке. Бобик уселся поодаль. В его мокрую шерсть тоже забирались пчёлы; он взвизгивал и, щёлкая зубами, впивался в свой хвост.

– Не щёлкай! Не щёлкай! За своё любопытство страдаешь, – спокойно выговаривал собаке Матвеич, поворачивая в руках рамку и разглядывая янтарные пласты мёда. Увидев подошедшего Сергея Николаевича, он кивнул головой в сетке.

Сергей Николаевич заглянул в улей. Пчёлы загудели в его волосах, полезли за воротник.

Матвеич засмеялся:

– Тикай лучше, а то разукрасят так, что родной батько не узнает!

– Не разукрасят! – Сергей Николаевич хлопнул себя по шее, нагнулся, вырвал пучок травы с сыроватой землёй и приложил к укушенному месту: – Эге, уже есть!

В небе, за белыми разорванными облаками, загудел самолёт.

Матвеич поднял голову и прищурил глаза:

– Слухай… Что это за чертовщина такая? Чего они там кувыркаются? А на рассвете такой гул поднялся, что я думал – вас с батькой разбудят!

– Нет, я спал. И тебя, дедуш, во сне видел. Ну, когда бороться будем? – улыбнулся Сергей Николаевич, отступая от пчёл.

– Вот старый проснётся, тогда после завтрака я тебя и поборю! А теперь иди погуляй, а то пчёлы тревожатся – не любят незнакомых людей.

Сергей Николаевич обошёл кругом хату. Ульев было много. Одни – старого образца, похожие на колоды; другие – новенькие, нарядные, как домики. Густая трава закрывала их до половины; от пушистых шариков клевера всё казалось сиреневым. Прямо за пасекой пышно цвела гречиха. Узенькая дорожка выходила на свежий, нескошенный луг. В нагретом воздухе смешивались все запахи: пахло мятой, гречихой, травой и цветами. Ветер колебал травы, и казалось, что луг качается и плывёт. Весело перекликались птицы. Клейкие стебли красненькой смолки прилипали к рукам.

Сергей Николаевич сел на мягкую траву и обхватил руками колени. В глазах у него пестрело. Повсюду слышался неугомонный шум: трещали кузнечики, гудели пчёлы, мохнатый шмель ворчливо рылся в ромашке. Жёлтые и белые бабочки стайками кружились над цветами. Маленькие букашки свершали свой трудный путь, пробираясь куда-то среди непреодолимых препятствий; блестящий жук сердито гудел, качаясь на тоненькой былинке; божьи коровки с красными спинками расправляли крылышки.