Антибард: московский роман - О'Шеннон Александр - Страница 32

— Завтра же выкину эту хуевину к ебене матери!

Мы с Верой вваливаемся в ванную. Вера причитает. Я волочу ушибленную ногу и охаю. Свет настолько ярок, что я теряюсь в пространстве. Мне кажется, что я нахожусь в центре огромной светящейся лампочки. Я решаю сдаться, обмякаю и сползаю по Вере, чтобы растянуться на полу, но неожиданно опускаюсь прямо на унитаз. Унитаз шумит, как Кура. Я устраиваюсь поудобнее, отключаюсь и со свистом улетаю вместе с унитазом куда-то вниз, на самое дно… Наступает ночь…

Такая глубокая, что она бесцветна. Без конца и без начала. Без места и времени. И я сплю, погруженный в нее, как эмбрион.

…Я просыпаюсь стоя, совершенно голый, мокрый с ног до головы. Вода струится по лицу, капает с кончика носа. Взгляд упирается во что-то сияющее, и через мгновение я понимаю, что это кафель. Я опускаю глаза и вижу розовую, в жемчужинах капель, склоненную над ванной спину Веры. Ее потемневшие от воды светлые волосы. Ноги мои по щиколотку увязли в скомканном месиве одежд. Крепко вцепившись в талию Веры, я совершаю чреслами несколько судорожные, но не лишенные ритмичности движения, выпадающие на слабую долю, как в регги. Ноу вуман, ноу край!

Вера мягко покачивается в такт, почти стукаясь лбом о кафель. И тут мысли мои приходят в порядок, и все встает на свои места. Итак, я ебусь. Мы ебемся. Ну надо же!

И откуда только силы взялись?.. Уже, наверное, утро. Или день. Или вечер следующего дня. Или даже ночь. Сколько я спал? Сколько сейчас времени? А Алферов? Как же Алферов?.. Ебясь, я всматриваюсь в окошко, выходящее на кухню. Там темно, значит, либо раннее утро, либо вечер, а может, даже и ночь. Впрочем, это уже не важно. Я все-таки сломался. Отключился и улетел… Но почему мы опять в ванной? Я что — здесь спал? Прямо в наполненной ванне? Как всегда, слишком много вопросов, но в данный момент задавать их неуместно. Как-то неудобно. Сначала нужно довести акт соития до логического конца, устраивающего обоих. Без излишней торопливости, но и не затягивая чересчур. Расчетливо и отстраненно. Мера, мера во всем! Но вот в этом как раз, я чувствую, могут возникнуть проблемы…

Мася, судя по всему, находится в том состоянии блаженной одеревенелости, присущей всякому хую на второй день конкретной пьянки, когда, несмотря на все прилагаемые усилия, дождаться семяизвержения бывает практически невозможно. Это так называемый сухостой, выражающийся в крайней степени эрекции, достичь которой в другое время удается лишь посредством многочасового сосредоточенного просмотра порнухи с лесбиянками-садомазохистками или гневной дрочки ночь напролет после недельного окучивания шестнадцатилетней поклонницы, которая в итоге, мерзавка, так и не дала. Но если вызванный таким образом искусственный стояк при всей своей фундаментальности и длительности самовыражения так или иначе все же разражается фонтанирующим крещендо, полным расслабляющих спазм, то пьяный сухостой настолько концептуален, что более всего напоминает минималистические опусы Майкла Наймана, состоящие всего из пяти тщательно подобранных нот, переставляемых так и эдак, отчего их завораживающее звучание можно слушать до бесконечности, но завершается тема всегда тем же, чем и начиналась, то есть как в рациональном, так и в метафизическом смысле — ничем. Так и хуй.

Кончить в период сухостоя представляется крайне затруднительной задачей. В принципе можно и не кончить. Хуй превращается в собственный фаллоимитатор, становится памятником самому себе. Пребывая в таком сомнамбулическом состоянии, он раздражающе самодостаточен. Попав в лоно, он безропотно занимает предназначенное для него пространство и скользит туда-сюда, ни на секунду не теряя своей увесистой привлекательности, но являясь при этом как бы вещью в себе, впадает в медитативный транс, вывести из которого его можно лишь прилагая невероятные усилия. Но даже прибегая к самым изощренным ухищрениям, нельзя быть полностью уверенным в успехе… Так и не кончив, сухостойный хуй мумифицируется, застывает в анабиозе, сохраняя всю свою вертикальную стать и способность оставаться в таком положении в течение нескольких часов, будучи с трудом упрятанным в штаны, во время ходьбы и даже при исполнении со сцены песен под гитару. До крайности утомляет его особенность внезапно регенерировать на, казалось бы, пустом месте.

Сначала женщина бывает в восторге… Ну не эта ли неопадающая мощь является истинным доказательством любви?! Женщина на молекулярном уровне чувствует его феноменальную силу и уверенность, его хищническую плотоядность, как у выскочившего из кустов маньяка, она ощущает себя пришпиленной бабочкой, сладострастно трепещущей крыльями. Такой вопиющий сексуальный гигантизм дает женщине возможность безоглядно погрузиться в пучину самых разнузданных, эротичнейших фантазий, забыть на время, кто, собственно, в данный момент осуществляет функции актива, и идентифицировать трудолюбивый член как принадлежность, допустим, любимого ею Брэда Питта. Длительность же коитуса и убаюкивающая, как морская волна, мерность фрикций позволяет расширить границы воображаемого до пределов настолько сокровенных, что количество оргазмов может значительно превысить все мыслимые и немыслимые пределы и побить все ранее зафиксированные рекорды.

Анкор! Анкор!..

Однако через час это надоедает даже женщине. Устает спина, затекает поясница, ноги начинают подгибаться, руки дрожать. Немеет шея… Стоны и охи звучат уже не волнующе и распаляюще, а несколько меланхолически, скорее как дань уважения мужской неутомимости. Хочется распрямиться и передохнуть. Встать под душ. Тянет просто поговорить. Посидеть, попить чайку-кофейку. Откинув волосы, с удовольствием выкурить сигарету. Посмотреть с любимым человеком телевизор. Лечь спать, наконец…

Секс умирает, как не подхваченная у костра песня.

Я стою и задумчиво ебусь.

«Смирение, Степанов, смирение! И это пройдет…» — просветленно думаю я.

Мокрый с ног до головы, пытаюсь проанализировать ситуацию.

А сколько, интересно, все это уже длится? Полчаса, час?.. Или больше? Все может быть… Заметная ломота в пояснице, сильная жажда и утомленно издаваемые Верой звуки, в которых слышится больше усталости, чем страсти, дают основание полагать, что ебемся мы уже довольно долго. Что ресурсы исчерпаны и пора бы кончить. Передохнуть. Мучительно хочется курить. «А хочется ли мне выпить?» — спрашиваю себя я. Да, я бы сейчас и выпил. Хочется покурить и выпить. Расслабиться. Я бы сейчас выпил коньяку и запил его чаем с лимоном. Ебясь, я пытаюсь вспомнить, есть ли у меня лимон. Нет… Ну ничего. Тогда просто крепкий чай — тоже очень хорошо. И тут у меня начинает болеть голова. В конце концов, это должно было случиться, я удивляюсь, почему она не заболела у меня раньше, но сейчас это кажется совсем неуместным.

Вот еб твою мать! Надо что-то делать. Надо кончить, надо кончить…

Но прежде нужно собраться. Взять ситуацию под контроль. Налиться похотью. Представить что-нибудь вопиющее, не гнушаясь ничем, настолько вопиющее, чтобы Мася вышел из благостного состояния просветленного адепта и сделал свою работу. Поставил точку, как всякий добрый хуй. И я начинаю думать, что бы мне представить…

Вот, допустим, я негр и ебу белую женщину. На борту яхты, курсирующей вдоль Лазурного берега. Я там работаю стюардом в белом кителе, а она заманила меня в свою каюту и заставила себя любить. Забавы, так сказать, миллионеров. Я такое видел в порнушке. Но чертовски трудно представить себя негром. Я чересчур задумчив сейчас для негра, да и не слишком мускулист… Тогда наоборот — что я ебу негритянку. Типа Вера — негритянка, а я — жестокосердный похотливый плантатор, дон Альварес. Равнодушный к мольбам. Я пристально смотрю на покачивающуюся спину Веры и с грустью понимаю, что не тянет Вера на объект сексуальных домогательств пресыщенного плантатора — слишком для этого немолода и статична. А впрочем, кто знает, может, все негритянки статичны. Может, они ленивы, как негры-мужчины. Я, помню, накинулся на мулатку Николь, алкая неистовых поцелуев, чувственных извиваний и гортанных вскриков, а она едва сдерживала зевоту, остужая меня недоуменным взглядом, и думала о чем-то своем, видимо, о далекой стране Зимбабве, где правит ее благородный отец. Явившись, таким образом, еще одним звеном в цепи моих разочарований. Да и антураж здесь какой-то… Больше подходит для притона парижских гомосексуалистов из авангардных французских фильмов.