Прекрасная Габриэль - Маке Огюст - Страница 113

— Я не знаю даже этого происшествия, — сказал Эсперанс, — пленнику неизвестно ничто.

Габриэль рассказала про покушение на жизнь короля, но слегка упомянула о претенденте, самозванце Валуа. Это была политика, а Габриэль, по-видимому, искала другого предмета для разговора.

— Вот каким образом, — сказал Эсперанс, печально качая головой, — живешь ли в тюрьме, или объезжаешь отдаленные страны, время проходит и изменяет счастье, существование, привязанности, а мы не знаем этого!

Он подавил вздох и, приняв равнодушный вид, продолжал:

— Будем благодарить Бога. Король спасен, а вы счастливее и прекраснее прежнего.

Она не отвечала. Она наклонила свою очаровательную головку. Одной рукой она опиралась на спинку высокого стула, другая томно висела.

— Вы произнесли слова, которые я нашла горькими, — сказала она.

— Я?

— Да, смысл от меня не ускользнул. Вы сказали, что в отсутствии сердца, на которые рассчитываешь, переменяются.

— Я это сказал?

— Я слышала. Не ко мне, я полагаю, относится этот упрек?

— О!.. зачем мне иметь смелость делать вам хоть тень упрека? По какому праву? С какой целью? Упрек!.. Я имел к вам полное уважение, а с тех пор, как я знаю вашу доброту ко мне, полную признательность.

— Мне недостает времени пускаться в тонкости, — сказала она с ангельской кротостью, — притом я большой враг уверток, употребляющихся при дворе. Посмотрите, солнце закатывается и бросает на нас свои последние лучи; оно предупреждает меня, что мне остается здесь провести несколько минут и что потом я, может быть, никогда не буду иметь случая убедить вас.

— В чем?

— В моем сожалении, что я была причиной таких неприятностей для вас.

— Они забыты, — сказал Эсперанс, — вашим поступком остался бы доволен принц, король, а я, бедный, неизвестный иностранец, ослеплен радостью и гордостью.

Он вложил в эти слова колкость, которая ее удивила, потому что тотчас, воздерживаясь с обычной скромностью женщин, которые позволили сердцу увлечь себя, она отвечала:

— Я обязана была для кавалера де Крильона увидеть вас и извиниться перед вами. Он упрекал меня в моей неосторожности; он приезжал уже сегодня утром за вами, но не нашел губернатора, и в эту минуту принужденный по службе оставить вас пока без внимания, он будет мне признателен, что я не забыла дружбу, которую он имеет к вам. Вы свободны. Весь воздух этого города принадлежит вам. Воротитесь в ваш маленький дворец; будьте счастливы… Вы колеблетесь? Неужели вы уже похожи на тех пленников, о которых я слышала, которые сожалеют о своей тюрьме и отказываются от свободы?

Этот тон притворной веселости заставил Эсперанса нахмурить брови. Он сделался мрачен.

— Вот вы уже раскаиваетесь, что были слишком добры со мной, однако я не хотел употребить во зло вашу доброту. Я вас слушал. Каждое слово, сходившее с ваших губ, платило мне за печальные часы, проведенные здесь. Но если вы приказываете, я готов выйти.

Она становилась веселее по мере того, как Эсперанс терял свою веселость. Задумчивая, улыбающаяся, с лицом, освещенным розоватым отблеском заходящего солнца, она сделала несколько шагов к балкону, перешла за порог и села на каменную скамью, на которой за несколько минут перед тем сидел Эсперанс. Потом ее лицо постепенно изменило выражение. Оно побледнело, глаза потускнели.

Молодой человек, следовавший за нею, как будто она была душа, а он тело, остановился возле нее и стал на колено на пороге, смотря на нее со сложенными руками.

— Не правда ли, вы говорите себе, что можно быть счастливым в тюрьме?

— Да, я именно думала это, — отвечала она.

— И эта мысль к вам пришла…

— Когда я смотрела на мою тюрьму…

Она указала ему на Лувр, отражавший в воде свою черную колоннаду, оставленную солнцем.

— Вы выйдете из этой тюрьмы, — сказала она, — а я ворочусь в ту…

Он горестно вздохнул и сказал:

— Нельзя быть королевой, не будучи отчасти невольницей.

— Я не королева, — вскричала она с горечью, — но я невольница — о да!

— По вашей собственной воле, — прибавил он с трепещущим сердцем.

— Это правда.

— Надеюсь, вы не раскаиваетесь?

— Нет, — сказала она так тихо и таким отрывистым голосом, что одни губы говорили. — У вас восхитительный дом, месье Эсперанс, — продолжала Габриэль, оправляясь с усилием.

— Вам говорили?

— Я видела.

— Вы?

— Я ведь вам объясняла сейчас, что я входила к вам, чтобы караулить короля.

— Я не хорошо понял.

— Я вам говорила, что я застала короля в вашем доме.

— То есть, когда он выходил от меня?

— То есть он выходил через ваш дом, потому что он вошел через улицу Ледигьер.

— Я не знаю, откуда шел его величество.

— Пожалуйста без деликатности; он сам признался. Он был у Замета, чтобы видеться с женщиной.

— Ах! Маркиза, если вы впустите в ваше сердце стрелу, которую называют ревностью!

— Я не ревную! — вскричала она.

— Зачем же вы хотели караулить короля?

— Вы правы, — сказала она холодно.

Ее блуждающий взор искал Арсенал, как бы, для того чтобы приметить за деревьями улицу Серизе.

— Я ищу ваш дом, — сказала она, — его видно отсюда?

— Нет.

— Вы будете там очень счастливы, не правда ли? Ваш дом так богат, так очарователен.

— Говорят.

— Сад хорош?

— Очень.

— Не хуже женевьевского? Знаете… в Безоне?

Эсперанс вздрогнул.

— Со своими лилиями, которые ночью кажутся большими свечами, с розами и жасминами, которые наполняют воздух благоуханием на солнце, с упоительными гвоздиками, которые окаймлены тимьяном, где в полдень жужжало столько пчел. Вы помните этот прекрасный сад?

— Помню, маркиза, — отвечал Эсперанс, дрожа.

— Я забыла большие померанцевые деревья в аллее возле монастыря; я не гуляла с той стороны, чтобы не быть осыпанной их цветами. Однажды вечером, возвращаясь в мою комнату, я нашла померанцевые цветы в моих волосах. Это было в тот вечер, когда вы оказали мне услугу. Вы тогда были очень нездоровы; я нашла вас очень добрым для меня и очень деликатным.

Эсперанс прислонился к углу двери; он сделался так бледен, что сам это чувствовал, и не хотел, чтобы видели его бледность.

— Я была счастлива в то время, — прошептала Габриэль.

— А теперь разве вы несчастливы? — прошептал он. — Говорят, у вас есть сын, такой же прекрасный, как и вы.

— Маленький ангелочек! — сказала она, покраснев.

— Это более чем нужно, для того чтобы быть счастливой.

— Вот уже три раза, как вы повторяете мне одно и то же слово, — сказала Габриэль, обернувшись к Эсперансу, — а между тем вы знаете, что огорчаете меня.

— Я?..

— Неужели вы считаете меня счастливой?.. Возможно ли это? Положите руку на сердце и отвечайте.

— О маркиза! Я не знаю.

— Если вы не знаете, не говорите, что я счастлива. Если я говорю вам о вашем счастье, я думаю, что оно не помрачено ни малейшим образом; это потому, что я знаю…

— Что же знаете вы, позвольте вас спросить?

— Что вы путешествовали так весело, беззаботно, так что даже забыли всех, кто беспокоился за вас в Париже. Кавалер де Крильон часто говорил это при мне. Возвратившись, вы нашли готовым дом, который вы велели для себя выстроить. Вы богаты, молоды, свободны, чего же вам недостает? Свободы? Я вам возвращаю ее, и если мне придется проходить мимо вашей двери, я скажу с уверенностью: тут живет счастливый человек!

— Вы говорите так, как я говорил сейчас, — сказал Эсперанс, — и ваши расчеты очень расстроятся, маркиза, потому что если вы пройдете мимо моего дома, вы скажете не то.

— Почему?

— Потому что, во-первых, я не стану там жить.

— Это что значит?

— Я буду ночевать там сегодня в последний раз.

— Я вас не понимаю. Какой более очаровательный дом найдете в Париже?

— Завтра я оставлю Париж. Мне скучно здесь. Да, маркиза, счастливый человек скучает.

— А!.. и… может быть, опять отправитесь путешествовать?