Утро Московии - Лебедев Василий Алексеевич - Страница 40

До самых ворот шел Степан следом за колымагой, все глядел на колокол: много поту его ушло в этот металл. Но настанет день – и Степан Мачехин услышит его новый звук, как крик только что родившегося ребенка, и уже навсегда, на всю жизнь запомнит его. Потом, в праздничные или тревожные дни набатов, он станет узнавать его из тысяч других, ибо у каждого колокола свой голос, и голос этот напомнит ему еще один день большой радости мастера и тяжелой встречи с сильным человеком Соковниным.

После праведного труда Степан пошел, по обыкновению, вымыться. Товарищи из посадских звали его мыться в Поганом пруду, что был совсем рядом, за воротами, но Степану было не до компаний. Он пошел к Неглинной, нашел в топком, заросшем осокой береге деревянный мосток, сделанный кем-то из кругляшей-валежин, разделся и вошел в воду. Глубина нарастала так стремительно, что Степан потерял под ногами скользкое дно раньше, чем поравнялся с краем мостка. Хватил ртом воды, отфыркнулся, поплыл. Из всей семьи плавать умели только он да умерший старший брат, а Липка, как ни учили – без толку: боялась воды.

Степан проплыл немного, радуясь прохладе, снимавшей усталость, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Правда, совсем близко проходила стена Китай-города: ее красные кирпичи просвечивали сквозь кусты прибрежного ракитника, под стеной харчевни да избы пристенных воротников, но сейчас тут не было ни души. Степан прикинул направление и понял, что за стеной, совсем близко от этого уютного места, стоят хоромы Соковнина. Подумалось: «А не сюда ли Липка ходит стирать белье?» Она передавала как-то, что приходится делать и это… Степан повернул назад и увидел во всей красе заросший берег, еле приметные мостки и старую иву, опустившую до воды серебристые длинные листья. Он подплыл, схватился руками за мостки, и, почувствовав в себе вернувшиеся молодые силы, еще не высосанные литейным двором, решил сейчас же пойти ко двору Соковнина и повидать Липку.

В старой стене Китай-города было немало щелей и проломов, особенно много их стало после минувшего Смутного времени, и Степан, не заходя в башенные ворота, проник в Китай-город без труда и очень быстро. Так же быстро он дошел до Воздвиженки, миновал тюрьмы и вскоре оказался у ворот соковнинского двора.

Еще издали Степан заметил воро?тника, тот провожал подводы со двора, привозившие продукты из деревень. Воротник посмотрел на Степана из-под руки, щурясь от низкого солнца, но не узнал его в литейной кожаной паре и вошел через калитку; слышно было издали, как стучал изнутри запорами.

С полчаса ходил Степан Мачехин под воротами, посматривал порой в щель, разглядывая, кто там, внутри, проходил, но Липки не видел. На дворе стояла нераспряженная колымага о шести лошадях, обтянутая голубым шелком. «Что-то раньше я не видывал такой у Соковнина…» – подумал Степан, все пристальнее вглядываясь в жизнь двора, не обращая внимания на проходивших мимо. Окоем был неважный, и он подумывал взобраться по свесившимся сукам тополя на забор и оттуда высмотреть Липку или окликнуть воротника: пусть позовет. Так бы он и сделал, но услышал голоса и приник к щели опять.

На дворе незнакомый мужик, одетый в новый синий кафтан, проверял упряжь лошадей, шаркал шапкой в колымаге. Вот показался воротник, и Степан, с утра проникшись к нему доверием, окликнул его. Тот не понял, откуда зовут, и только с третьего окрика недовольно приблизился к забору.

– Кто там?

– Это я, Степан Мачехин, Липкин брат, что днесь приходил челом бити.

– Чего надобно?

– Позови Липку.

– Неохочий я человек до хозяйского гнева, да и Липка твоя в амбаре, сухари с бабой моей толчет. А ты не зови ее: не своя тут воля, да и Прокофей Федорович спеси не потерпит.

Воротник не уходил, хотя и стоял спиной к забору, загородив весь двор.

– Чего сегодня ела дворня? – спросил Степан.

– Толокно заваривали. Хлеб был. Худо кормит. Вон у Морозовых на дворе и мясо перепадает, а что рыба – так той будто и вовсе вволю. А у нас за?все[157] впроголодь. Дворни держит больше ста душ, а как кормить – так его нет, уж лучше бы на деревни отправил, право… Эй, Прокоп! – крикнул он кучеру морозовской колымаги. – Чего ел днесь?

– А! Бог напитал – никто не видал…

– Тебе что! Ты при боярыне, а вот кабы… – Воротник оборвал свое рассуждение, метнулся было к крыльцу, но потом вернулся и прошипел в щель: – Изыди: выезжают!

По двору раздался глухой, лапотный топот, голоса. Застучали запоры ворот, заскрипели их тесовые, шитые железом створы, и вот уже показались головы первой пары лошадей. Резко запахло лошадиным потом, упряжью. Степан отошел за тополь. Стукнула калитка. Лошади остановились как раз в то время, когда сама колымага поравнялась с воротным раствором и еще не выкатилась на Воздвиженку.

– Кланяйся, матушка, всем! Кланяйся! – послышался голос Соковниной, вышедшей через калитку. Она приблизилась к колымаге, наклонилась к подруге и страстным шепотом, тяжело дыша, говорила: – Так и скажи своему: зело, мол, обычайной человек Соковнин в том деле… Коли хворь с кем попритчится – он тут как тут и что рукой снимает.

– И накрепко хворь выгоняет? – послышался голос той, что сидела в колымаге.

– Накрепко! Он мастер на снадобья. Сам их накушивает, а потом многим людям облегчение наводит. Ты скажи: Соковнин-де и без малого поживленья ради государя себя не пожалеет.

– Скажу.

Колымага тронулась.

– Стой! – воскликнула хозяйка и кинулась за подводой, оттесняя морозовскую дворню, повалившую следом за своей боярыней. – Погоди! А чего ты и каменья, и жемчуга с шапки поснимала?

– Да полно, подруженька! Разве ты не ведаешь, что ныне все дьячихи и гостиные жены тоже моду взяли, почали носить на шапках жемчуга и каменья.

– Ах, окаянные!

– Вот то-то и есть! На ногах лапти, из-под пониточного подола лохмотья опорные торчат, а на голову земскую шапку напяливают в жемчужном окладе, ровно они нам в версту[158], и стыда нет!

– Ах, страдницы! – снова возмутилась Соковнина.

– Истинно, страдницы! Взять бы всех, вытащить за волосы на Пожар – да кнутом! Чего ни надень – тут и они есть: ввечеру увидят, а наутрее и они напялят… Ну, Бог тебя храни, милая… Хорошие у тебя швеи, хоть бы продала одну, для разводу, а?

– Поладим и на этом, голубушка. Прощай да скажи своему, не забудь: зело-де сноровист Соковнин в том деле…

Лошади взяли с места. Мимо Степана мелькнуло набеленное лицо Морозихи, полыхнул серебряной парчой легкий летний наряд, и долго горели в глазах его длинные золотые серьги с крупными рубинами. Степан так засмотрелся на колымагу и ее хозяйку, что вышел из-за тополя.

– А ты чего тут? – строго спросила Соковнина. Она покосилась на воротника, махнула широченным рукавом – закрывай! – сделала шаг к Степану: – Ты чего тут, спрашиваю?

– Матушка, не гони… Я того дни челом тебе бил…

Соковнина в первый момент не узнала, должно быть, наканунешнего челобитчика в этой кожаной черной одежде, но, присмотревшись к лицу, поняла, что это брат Липки, и вдруг заговорщицки прошептала:

– Ступай! Бог даст, все обойдется…

Она опасливо осмотрелась, хотела добавить что-то еще, но передумала.

– Ступай! – уже совершенно отчужденно, будто сердясь за свои слова, приказала она и скрылась за калиткой.

Степан не понял, что означало сказанное ею, да он и не поверил, но доверчивый шепот Соковниной, ее неистовые, наполненные решимостью глаза выдали в ней неожиданную сообщницу, взявшую на себя непонятную, но великую заботу, в которой Степанова боль была малой частью задуманного ею.

Глава 9

Ричард Джексон не высидел на Ильинке и получаса. Разместившись на посольском дворе, он, как и следовало ожидать от серьезного путешественника, направился знакомиться с иноземной столицей, но прежде решил отыскать соотечественника, Антония Эдуардса, уже несколько лет живущего в Москве. Решение найти его укрепилось в Джексоне утром, когда он узнал, что английский посол Мерик выехал на несколько дней из Москвы на рыбную ловлю, а желание познакомиться с огромным азиатским городом, каким Джексон считал столицу Руси, было столь велико, помощь в этом нелегком деле была так необходима, что он упросил пристава отыскать ему англичанина Эдуардса как можно поспешнее. На вопрос пристава Савватея, привести того англичанина на посольский двор или нет, Ричард Джексон ответил, что он сам нанесет своему соотечественнику неожиданный и приятный визит. Достав из своих бумаг письмо родственников Эдуардса, он все в той же парадной форме, в которой был на приеме у русского царя, вышел с приставом на Ильинку.

157

3а?все – всегда.

158

В версту? – ровня.