Невозможные жизни Греты Уэллс - Грир Эндрю Шон - Страница 10

– Доктор сказал, что воспоминания будут возвращаться к тебе, но медленно.

Он потянулся к столу рядом со мной, достал плоский серебряный портсигар с гравировкой и открыл его со щелчком, как пудреницу: обнаружился ряд белых сигарет, напоминающих зубы. Натан вытащил одну из них и закурил.

– Ты куришь, – заметила я.

Натан обескураженно покосился на меня и снова погладил по лбу:

– Просто отдыхай.

Он шевельнулся, тут же окруженный завитками лавандового дыма, наклонился ко мне всем телом, и я – боже мой! – уловила запахи некоего старинно-новомодного одеколона, и туго накрахмаленной рубашки, и того, чем были смазаны его волосы (слабый аромат, как будто исходящий от выделанной кожи), но под всем этим я распознала то, чем пах мой давний любовник. Это было ужасно, ужасно – окунуться с головой в свое прошлое. Почти так же ужасно, как слышать его слова, сказанные мне в ухо:

– И помни, что я тебя люблю.

Я никогда не думала, что снова расплачусь у него на глазах после того, как он бросил меня в моем мире. Допустим, ты на что-то надеешься, а там, за пределами надежды – словно приз, оставленный за прилавком, запертый в шкафчик, недоступный для тебя, – есть нечто такое, на что ты даже не смеешь надеяться. Если ты получаешь это неожиданно, без предупреждения и, что хуже всего, без всяких усилий, значит мир сделался волшебным. Значит, мир стал местом, где молитвы бессильны, грехи не караются, нет никакого равновесия, наказания и награды раздаются наугад, словно ими ведает пьяный или безумный король. Местом, вредным для жизни.

– Заходил твой брат, но миссис Грин была неумолима, и наш Феликс…

– Могу я увидеть Феликса? – перебила я его.

Натан рассмеялся:

– Он здесь, за дверью, ждет тебя. Постоянно о тебе спрашивает.

Значит, он жив. Каким окажется мой брат на этот раз? Всегдашним безрассудным упрямцем, готовым броситься в водоворот новой любви, как бы она ни выглядела в этом странном мире? С тех пор как я видела его в последний раз, все наверняка изменилось, и сильно изменилось. Здесь не должно быть дурацкой вашингтонской невесты, и зашифрованных посланий в его глазах тоже. Да, на этот раз мой Феликс может быть самим собой, а если это так, поклялась я себе, я никогда больше не закрою глаза, никогда не покину эту землю, до которой добралась.

– Позови его! Позови его сюда! – закричала я.

– По крайней мере, его ты помнишь. Знаешь, вчера, – с озорной улыбкой сказал Натан, – ты считала, что ты явилась из прошлого. Как-то так.

– Разве мы все не из прошлого? – улыбнулась я. – А я говорила, на что оно похоже?

– Нет. Но мне кажется, ты считала, что оно совсем не похоже на настоящее! – Он рассмеялся. – Теперь ты вернулась. Ты вправду считаешь, что готова к встрече с ним? Мы не хотели тебя будить.

– Да, конечно! Страшно хочу его видеть.

Казалось, Натан сильно взволновался. Его длинное лицо – для меня все еще разительно безбородое – скривилось в улыбке, очки сверкнули, и он исчез в коридоре, где заговорил с кем-то. Заблестела дверь – белый лакированный прямоугольник.

Оставшись одна, я оглядела комнату внимательно, как детектив, изучающий место убийства: надо было подыскать ключи к этому миру. Для больничной палаты она была довольно опрятна. Правда, на туалетном столике, рядом с лаком для ногтей, валялась пара чулок со спущенными петлями, скрученных наподобие клубка змей. Возле столика стоял секретер с поднимающейся крышкой: на нем лежали стопка конвертов, канцелярские принадлежности и мраморная авторучка. Всюду витала золотая пыль. Я старалась примечать все новое. В углу стояло странное металлическое устройство, вроде лампы солнечного света. Вот тогда я и увидела свое отражение в трехстворчатом зеркале туалетного столика.

Там была не я. Не та я, которая так часто отражалась в моем треснувшем зеркале, внутри другой-комнаты-похожей-на-эту: высокая, короткостриженая, со слишком широкими бедрами (если в джинсах), со слишком маленькой грудью (если в блузке), неправильно сложенная, со множеством изъянов, иногда получше из себя, иногда похуже. Нет, в зеркале, конечно, была я. Но эта женщина отличалась красотой. Высоко зачесанные рыжие волосы ниспадали широкими волнами по обеим сторонам лица: прическа столь тщательно и искусно сделанная, что я не представляла себе, как этого можно добиться. А ниже, подчеркнутое ночной рубашкой, виднелось тело с гладкой атласной кожей кремового цвета, с фигурой как у портновского манекена, несмотря на тяжелую гипсовую повязку. Никогда еще я не выглядела так. Не веря, я потрогала себя здоровой рукой. Я успела побывать другой Гретой, но пока что не воплощалась в другом теле.

Итак, надо было приспособиться еще и к этому: к странному ощущению, что ты не в своем теле. Поднять руку и обнаружить, что она намного глаже и бледнее той, которую я помнила. Почувствовать, что другая рука сломана. Мое и все же не мое. Коснуться своего лица, ощутить, как пальцы скользят по гладкой персиковой коже, натыкаются на нитку жемчуга, а потом погружаются в океан волос, которые были настолько длинными и пышными разве что в детстве. Резкие черты лица, отражавшиеся в каждом зеркале, слегка затуманились, смягчились, как и все остальное. Вот что может сделать другой с телом, данным тебе при рождении.

– Грета? – донесся от двери голос Натана, и перед моими глазами возникла новая, невероятная картина. «Конечно. И почему я этого не ожидала?» – подумала я.

В белом дверном проеме стоял Натан, держа на руках мальчика лет трех-четырех; тот прижимался к Натану, словно детеныш коалы к своей матери. У него были маленькие зеленые глаза и блестящие волнистые каштановые волосы.

– Феликс, – обратился Натан к ребенку, – тише. Смотри, Фи, вот твоя мама.

Он поставил мальчика на пол, и мой сын радостно побежал ко мне; с головы его слетела бескозырка.

Я никогда не думала о детях. Нет, не так. Я размышляла о них, как люди размышляют о переезде в другую страну: они понимают, что навсегда изменятся, но этих изменений потом так и не замечают. Мы с Натаном говорили об этом на протяжении всей нашей совместной жизни. В самом начале мы даже проверяли друг друга. «Хочу узнать, – спрашивал он меня после полбутылки вина, – что ты теперь думаешь о детях? Что-нибудь изменилось?» Я с улыбкой глядела ему в лицо – длинное, бородатое, стянутое беспокойством, словно завязками, – и говорила, что вообще не думала о них с тех пор, как он спрашивал в последний раз. «А ты?» – спрашивала я в свой черед, откидываясь на спинку дивана и обнимая подушку, как ребенка: я ожидала, что вопрос окажется утверждением, но он всегда качал головой со словами: «Нет, пока без изменений». Наступала пауза, и мы оба улыбались.

Поэтому я, конечно, была потрясена, узнав после его ухода к Анне, что они пытаются завести ребенка. Все наши проверки раз в полгода, когда мы искали друг у друга признаки болезни, маленькую опухоль желания, а он говорил, что ничего не чувствует, любит нашу жизнь и не хотел бы поменять ее на другую, все эти вечера с бутылкой и тостами в честь нашего бездетного очага – все это было обманом или, по крайней мере, частичным обманом. Натан все-таки хотел ребенка: просто он никогда не хотел его от меня.

Маленький мальчик подбежал ко мне, стуча ножками в крошечных белоснежных носочках, и бросился в мои объятия. Я была покорена его мягкостью, запахом кислого молока и джема, тем, как потрескивал отглаженный зеленый комбинезон с вышитым на груди вигвамом, с жестким белым воротником и рукавами: первопоселенец и индеец одновременно. Он обнял меня, как мог, и стал извиваться в приступе бурной радости.

– Осторожней с маминой рукой!

Когда отец сказал, что опаздывает на работу и маме станет помогать миссис Грин, ребенок скривился, будто его ударили, и разразился слезами. Натан посмотрел на меня, и я поняла, что должна справляться сама. Он довольно долго был хорошим мужем и нес это добавочное бремя, но мне было ясно, что воспитанием ребенка занимаются эта самая миссис Грин и я. Я чувствовала, как чужой мир затягивает меня, смешивая меня с той Гретой, которая так долго в нем прожила. Я обнимала этого маленького извивающегося незнакомца – моего сына.