Опоздавшая молодежь - Оэ Кэндзабуро - Страница 42

У меня был один-единственный выход — ругать и ругать ее. Но Икуко Савада, гнавшая автомобиль со скоростью шестьдесят километров, вдруг выпустила руль, перегнулась через спинку сиденья, и ее вырвало. Отбросив ее ногу (я потом часто вспоминал, что налитые икры ее ног, туго обтянутые замшевыми брюками, показались мне в ту минуту удивительно возбуждающими, хотя психологически это никак не было связано с тем, что происходило. Может быть, это произошло из-за полумрака в машине или из-за того, как она изогнула ногу. Уже потом, когда мы с Икуко стали близки, я искал и искал эту ее позу, но ни разу не испытал больше такого неутолимого желания, как в то опасное для жизни мгновение. Правда, через секунду возбуждение исчезло, и я о нем долго совсем не вспоминал. Это чувство было тем более удивительным и в какой-то степени даже необъяснимым, что за секунду до этого я питал к Икуко острую ненависть) …так вот, отбросив ее ногу, я нажал на тормоз. Я не знал точно, тормоз это или газ, но, к счастью для Икуко и меня, я нажал на нужную педаль. «Фольксваген» взвыл, как кошка, которой прищемили хвост, наскочил на барьер, ограждающий линию городской электрички (правая фара вдребезги!) и замер под углом шестьдесят градусов к дороге. Ударившись грудью о приборную доску и лбом о ветровое стекло, я застонал, а Икуко, с тупым звуком стукнувшись затылком и спиной о руль, что-то истошно прокричала. Точно снегом в метель, нас засыпало осколками ветрового стекла.

Это случилось в районе Канда, на улице Дзимбомати, рядом с полицейским постом. Тут же подбежал полицейский, маленький человечек лет сорока с противным крохотным носиком. И я, и Икуко Савада были в сознании. «Фольксваген», если не обращать внимания на впечатление, которое он производил на окружающих, мог бы проехать еще сто километров. Да и не на кого нам было производить впечатление. Люди, которым приходится рано вставать, не страдают чрезмерным любопытством. Страдающие любопытством рыскают по ночам и, обессилев, залегают на рассвете в холодную постель. У любопытных не остается сил рано вставать. Вот почему вокруг нас почти не было зевак. Лишь сухо шелестели обрывки бумаги и листья, валявшиеся на утренней мостовой. Остановилась равнодушная электричка и снова уехала.

Икуко Савада, очищая с костюма грязные потеки, но тем не менее не теряя присущего ей достоинства дочери богатого человека, назвала имя отца. И все разрешилось.

Покалеченный «фольксваген» стал взбираться в гору, направляясь к университету Отяномидзу. И Икуко Савада, и я вдруг сразу выдохлись, и нам не хотелось разговаривать. Я вспоминаю, что, глядя сквозь разбитое стекло на пустую, равнодушную утреннюю улицу, я думал, что где-то на свете существует женщина, которую я буду любить и телом и душой, которая будет также любить меня; что эта женщина беспредельно добра и, не делая из себя жертву, доставит мне полное удовлетворение; и что эта женщина (возможно, она старше меня) живет ради меня, ждет меня. Эта женщина — полная противоположность Икуко Савада. Я должен посвятить всю свою жизнь, чтобы найти эту золотую женщину, если нужно, отправиться за ней даже в Африку. И вместо этого я только что едва не погиб в бессмысленной автомобильной катастрофе с этой противной, отчаявшейся девчонкой. Если б мы погибли, патологоанатом, наверно, написал бы, что я, по всей вероятности, отец зародыша. Я вспоминаю, что почувствовал грусть и негодование оттого, что мог так бездарно расстаться с жизнью.

В «фольксвагене» воняло рвотой, и даже ветер, врывавшийся через разбитое стекло, не в силах был убить этот запах.

Со следующего дня я начал действовать. Нет, я не давал объявлений в газете и не покупал тридцати секунд в местных известиях по радио, чтобы найти золотую женщину. Вместо всего этого я делал прямо противоположное — горячо взялся за устройство дел Икуко Савада. Это были действия чуть ли не посланца с Марса, прибывшего, чтобы уничтожить все человечество. В своем рвении я, казалось, готов был перейти на медицинский факультет и, вооружившись скальпелем и ножницами, залезть под серо-коричневую полосатую юбку Икуко Савада.

Почему я с таким рвением взялся за это грязное дело? (Я считаю аборт грязным делом. Это не имеет никакого отношения к религиозным убеждениям — просто половой акт и все связанное с ним с начала и до конца грязны, и единственное, что может очистить его, — рождение ребенка. Беременная женщина, вяжущая для ребенка, который еще только должен родиться, дурацкие чепчики, тоже выставляет напоказ то, что в начале своем стыдно, но ничуть не стыдится этого. Но сильнее всех стыдятся полового акта, точно это страшное преступление, беременные женщины, обращающиеся в больницу сделать аборт.) Почему я взялся за все это? Скорее всего, чтобы искупить вину, извиниться за ругань, которой я обливал Икуко Савада.

Брань, которую я без конца выкрикивал тогда, превратилась в теплый душ, отмывший мне тело и душу, отмывший вожделение, отмывший любовь и злобу к Икуко Савада, отмывший безотчетную ревность. Как ни странно, я не собирался сделать Икуко Савада своей любовницей, даже не подумал о том, что это, может быть, мой долг. У меня было чувство, будто я все это делаю для попавшей в беду младшей сестры.

Видимо, слишком сильно презирая человека, мы тем самым устанавливаем с ним связь, похожую на кровную. Когда враг повержен в грязь и злость прошла, нам хочется протянуть ему руку помощи. Это, видимо, закон сбалансированности чувств. Я обругал Икуко Савада. И у меня уже не было другого выхода, кроме как целиком посвятить себя служению ей.

Икуко Савада, после этой моей вспышки, казалось, наоборот, глубоко уверилась в моем стремлении помочь ей. Мы ни разу не вспоминали о моей ругани и об инциденте, к которому она привела. Мы спокойно и практично обсуждали грязное дело, которое нам предстояло совершить. Я стал думать об Икуко Савада как о заурядной, пустой девчонке и совсем забыл о ее высокомерии, от которого я так страдал раньше, когда был ее репетитором. И как это ни смешно, мои университетские товарищи, увидев, как мы обсуждали наши дела в кафе около университета, прониклись уверенностью, что мы с Икуко Савада любовники.

Как и предсказывала Икуко Савада, убедить шестнадцатилетнего лже-Джери Луиса, который в благодарность за то, что Икуко совратила его, создал все эти неприятности, оказалось делом нелегким. Да к тому же еще делом скучным и противным. В ту секунду, когда все было кончено, меня захватила странная и печальная мысль, что я тоже совратил этого беспутного мальчишку.

Мы встретились с ним в кафе, где играл джаз, это в Асакуса. Было первое воскресенье декабря, и утром шел первый снег. В тот пасмурный, холодный вечер, как мы и условились, он обмотал шею красным шарфом и без стеснения читал вечернюю газету, специализирующуюся на порнографии. Из-за фикуса у кассы я некоторое время наблюдал за ним. В кафе стояла сырая духота. Стены, казалось, колеблются вместе с влажным воздухом, наполнявшим полумрак, они были покрыты холодным потом. Мое пальто отсырело и сразу стало тяжелым. Лже-Джери Луис тосковал в одиночестве. Пять-шесть развлекающихся юнцов, вытянув длинные ноги, сидели перед музыкальным автоматом, опустив головы, некоторые дремали, другие насвистывали совсем не то, что играл автомат. Моя настороженность исчезла, и я отказался от первоначального плана увести лже-Джери Луиса в какое-нибудь другое кафе. К тому же лже-Джери Луис оказался гораздо моложе и гораздо ниже ростом, чем я представлял себе. Он не столько был похож на американского комика, сколько на японского джазового певца — обыкновенный шестнадцатилетний юнец с ямочками на щеках и пухлыми губами, с красивыми зубами и бровями вразлет. У него, должно быть, красивые и испуганные, как у птицы, глаза, подумал я и, подойдя к столику, сел напротив него. Он зло посмотрел на меня, как я и думал, красивыми карими глазами.

— Интересная газета? — сказал я. — Ты с таким увлечением читаешь. Может, начнем с того, что поговорим об эротических статьях в этой газете — это поможет нам установить контакт?