Ночь в «Восточном экспрессе» - Генри Вероника - Страница 6

Адель посмотрела на свою тарелку. Она была голодна, когда делала заказ, но теперь не представляла, как станет есть.

– Я замужем, – начала она.

– Ну да. Это очевидно. – Он многозначительно посмотрел на кольца на ее левой руке, затем с удовольствием принялся за еду.

– За врачом. У меня двое сыновей, как я уже сказала.

Вилку он держал в правой руке – на американский манер. Махнул ею в сторону Адели.

– И?

Она помолчала, обдумывая, что сказать дальше.

– Это все.

Никогда она не чувствовала себя такой скучной. Что еще она могла сказать? Она была домохозяйкой и матерью, и даже эти обязанности с нее практически сняли.

– Что ж, – продолжил он. – Вам, несомненно, нужно как-то это исправить.

Адель вдруг поняла, что даже не знает его имени. И разозлилась. Какое право он имеет вот так судить ее?

– У вас хватило наглости помешать моему ленчу и высказывать обо мне суждения. Да кто вы в самом-то деле?

Он ухмыльнулся. Положил вилку.

– Простите. Вы правы. Джек Моллой.

Он протянул руку.

Она пожала ее.

– Адель. Адель Расселл.

Сердце у нее забилось быстрее обычного. Она отняла свои пальцы, потому что при соприкосновении с рукой Джека Моллоя ее словно током ударило, такого с ней никогда раньше не бывало.

Она не испытывала подобных чувств, когда познакомилась с Уильямом. В то время она считала его ухаживания страстными. Она просыпалась в волнении, не в силах дождаться следующей встречи. В день их свадьбы ее переполняло ощущение счастья. Она всегда смотрела на него, когда они занимались любовью, и это казалось ей правильным.

Однако с Уильямом она никогда не испытывала ничего подобного. Адель ощутила опасность, настоящую опасность.

Джек наполнил их бокалы, разливая вино не глядя, как беспечный король на пиру.

– Вы американец, – сказала Адель. – Да?

Она не была уверена, но он говорил с явным акцентом.

– В самую точку, – ответил Джек. – Но я женился на девушке из очень английской семьи. Далвертоны. Вы их знаете? «Фамильное гнездо» находится в Окс-форд-шире.

Он намеренно произнес это с преувеличенным акцентом.

– Не знаю, – ответила Адель.

– Моя жена очень богата. К счастью для меня.

– Это ужасно.

– Почему?

– Ужасно жениться на ком-то из-за денег.

– Я этого не говорил. Я женился на Розамунде, потому что она ослепительно красива. И гораздо умнее меня.

Внезапно Адель почувствовала себя ничтожной. Она была уверена, что поблекнет в сравнении с Розамундой.

– Каков же ваш вклад в брак? – нашлась Адель.

Он засмеялся:

– Мое блестящее остроумие. И обаяние. Я торгую произведениями искусства. Привожу домой на ужин голодающих художников, а полгода спустя они получают за свои картины больше, чем когда-либо могли мечтать. Розамунда находит удовольствие, участвуя в этом.

– Так что же вы делаете здесь?

– Я возвращался из Корнуолла. Нужно было съездить подбодрить одного из моих протеже. А я никогда не могу проехать мимо распродажи, мало ли что. – Он взял бокал и посмотрел на Адель. – Что вы здесь делаете?

Она не знала, как ответить.

– Надо было чем-то занять себя.

Она посмотрела в свою тарелку. Ей хотелось сказать ему о том, какой опустошенной она себя чувствовала, какой бесполезной, но подумала, что он уже все понял.

Когда же Адель подняла взгляд, Моллой критически ее разглядывал.

– Думаю, вам, миссис Расселл, нужно вот что, – заявил он, – работа или любовник. Или то и другое.

Она положила нож и вилку. Джек Моллой был на удивление близок к истине. Адель встала.

– Мне нужно идти.

Он изобразил разочарование:

– О, да ладно, не обижайтесь.

– Вы очень грубы.

Она копалась в сумочке в поисках фунтовой банкноты, чтобы заплатить за ленч. Вытащила дрожащей рукой.

– Почему все считают тебя грубым, когда ты говоришь правду?

Он смотрел на нее. Глаза его смеялись.

Адель положила на стол фунтовую банкноту.

– Прощайте, мистер Моллой.

Он наклонился за картиной, которую прислонил до этого к ножке стола.

– Не забудьте это.

– Я ее не хочу.

– Я купил ее для вас.

– Вы можете ее продать.

– Действительно могу. – Он подтолкнул картину к Адели. – Я могу получить за нее в десять раз больше, чем заплатил.

Адель изобразила безразличие.

– Ну, так и поступите.

– Но я хочу, чтобы она осталась у вас. – Он нахмурился. – Послушайте. Дайте мне вашу последнюю ставку – сумму, до которой вы дошли. Это станет честным обменом. Тогда вы заберете ее с чистой совестью.

Адель колебалась.

– Я не могу.

– Да будет вам. Более справедливой сделки не придумаешь. – Он был озадачен.

Адель покачала головой:

– Я не могу. У меня нет денег.

Джек посмотрел на нее с благоговейным ужасом:

– Вы торговались, не имея денег?

Она пожала плечами:

– Да.

Он расхохотался. Другие посетители ресторана в тревоге стали оглядываться.

– Это фантастика. Я восхищен вашей стойкостью. Прошу вас: возьмите картину. Лучшей хозяйки ей не найти.

Адель мгновение стояла. А, собственно, почему бы и не взять ее, подумала она. Если он так хочет, чтобы картина принадлежала ей? Полотно прекрасное. И она почувствовала, что, взяв его у Джека, она что-то докажет. Что именно, Адель не совсем понимала, но, может, то, что она не скучная, провинциальная домохозяйка, какой он, очевидно, ее посчитал. Поэтому она и взяла картину.

– Спасибо, – сказала Адель. – И прощайте.

Вернувшись домой, она сразу же скинула плащ, бросила сумочку и побежала наверх переодеться. Она выбрала платье с широкой юбкой и узкими рукавами кораллового цвета, который, как знала Адель, ей шел. Добавила нитку жемчуга – подарок Уильяма к ее тридцатилетию. Она любовалась блеском жемчужин, пока подкрашивалась, доводя себя до совершенства. Немного духов «Шалимар» на шею – «Ярдли» из сумочки давно выветрились.

Затем Адель спустилась вниз и накрыла стол к ужину, налила две порции виски с содовой и стала ждать, когда приедет муж и она поведает ему о любопытных событиях дня.

Да только Уильям запаздывал. Шесть, семь, восемь часов… К этому времени Адель выпила обе порции виски и повесила картину на то место, которое она ей предопределила.

А когда Уильям наконец вошел в дом в двадцать минут девятого, лишь между делом извинившись, Адель вообще ничего не рассказала ему о своем дне.

В пятницу она обнаружила письмо на своей тарелке, поставленной к завтраку. Белый конверт из веленевой бумаги, надписанный бирюзовыми чернилами. Почерк Адель не узнала, и обратного адреса не было, только лондонский почтовый штемпель. Она взяла нож для разрезания бумаг и вскрыла конверт. Это было короткое письмо, изобиловавшее тире, подчеркиваниями и восклицательными знаками.

Дорогая, дорогая Адель!

Поверишь ли ты? Слава Богу – после всех этих лет мы в конце концов вернулись в Лондон! Найроби обладает своими преимуществами, но, Боже, как чудесно снова ощутить прохладу! В любом случае мне не терпится услышать все твои новости и рассказать тебе о своих. Прошу, приезжай, вместе пообедаем. Как насчет следующей среды в «Савое»? Милый «Савой»! Как же я скучала по Лондону! И по тебе. Увидимся с тобой там в час дня, если не будет других предложений.

Мне пора бежать. Бренда.

В конце письма стояли четыре крестика, обозначавшие поцелуи.

– Боже, – проговорила Адель. – Ты только посмотри.

Она передала письмо Уильяму, который читал газету.

Он прочел письмо так же, как читал все в эти дни: пробежал страницу глазами сверху вниз за кратчайшее время, выбирая требуемую ему информацию, отбрасывая остальное. Он улыбнулся и отдал письмо жене, держа двумя пальцами, а сам вернулся к новостям.

– Ты развеешься, – сказал он жене. Затем нахмурился. – Бренда… Я ее знаю?